WWW.LI.I-DOCX.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Различные ресурсы
 

Pages:   || 2 |

«Афиногенов Александр Николаевич. Ложь. ( Семья Ивановых). Зачем люди читают старые пьесы Впервые в нашем сборнике выйдет к читателю и первая редакция «Лжи» ...»

-- [ Страница 1 ] --

Афиногенов Александр Николаевич.

Ложь.

( Семья Ивановых).

Зачем люди читают старые пьесы

Впервые в нашем сборнике выйдет к читателю и первая редакция «Лжи» А. Н. Афиногенова. Резко оцененная Горьким и Сталиным пьеса драматурга, рискнувшего высказаться на самые острые темы дня, появилась лишь спустя полвека после написания (в 1982 году, на страницах только что открывшегося альманаха «Современная драматургия»), но во второй, цензурированной, редакции. Внимательное рассмотрение совокупности черт и свойств, из которых формируется привлекательный для новой власти (и, наверное, единственно возможный для нее) «посредственный стиль», было задачей нашей книги о становлении советской сюжетики. С помощью текстов, представленных в данном сборнике, хотелось бы показать, насколько трудно, почти невозможно даже авторам, стремящимся согласиться с линией партии, было этот «никакой», посредственный стиль выдержать, не сорвавшись в живое чувство, острую мысль, избежать создания яркого характера.

Путь от сентиментальной, но человечной «России № 2» (1922) к ходячим лозунгам, воплощающим «классовую борьбу», в пьесе А. Воиновой «На буксир!» (1930) и по сию пору недооцененному сочинению А. Афиногенова «Ложь» (1933) был пройден всего за десятилетие. Первая пьеса сборника – и финальная рассказывают о разных обществах.

Рубеж 1920–1930х отмечен гонением на «высоколобых», интеллектуалов – на профессионалов. В центр общественной жизни выдвигались дилетанты.



Один и тот же процесс касался и литературы, и музыки, и живописи, и театрального искусства: «непонятное» отвергалось, изощренная форма рассматривалась как идеологический выпад. С этим связана, представляется, и кампания борьбы с формализмом, т. е. высоким профессионализмом в любой области искусства. Раскулачивание в деревне и коллективизация писателей в городах – явления, казалось бы, совершенно ничем не связанные, далеко отстоящие друг от друга, на деле были проявлением одного и того же: уничтожения капитала как основы независимости индивида от государства. В первом случае земли как капитала вещественного, реального, в другом – профессионализма как капитала символического.

В 1931 году Афиногенов пишет «Страх», спустя два года – «Ложь». Две вещи образуют дилогию о самых важных явлениях советской страны. «Ложь» начата в конце 1932 года. «Пьеса будет очень простая <…> без дымовых труб и грохота молотков… целая система лживой жизни», – рассказывал Афиногенов матери. Психологическая драма «Семья Ивановых» уже заголовком сообщала о масштабности замысла: рассказать, как и чем живут те, на ком Россия держится. Пьеса о перерождении партии и разложении в ее рядах, извращении былых идей и превращении революционных энтузиастов в уставших разуверившихся людей повторила темы «Ржавчины» Киршона и Успенского, «Партбилета» Завалишина. Молодая правдолюбка Нина мучилась главными, больными темами времени, рассуждала о них вслух, становясь опасной. Вопросы, задаваемые ею о том, что есть истина, попытки разобраться в «диалектике» правды, переходящей в «нужную» ложь и наоборот, были ключевыми. И сегодня удивляет не то, что пьеса была отвергнута, а то, что она была написана да еще отослана Сталину.

Нарастающий цинизм и ложь, в которых все больше вязнет страна, связывались автором с отношением власти к народу, стремлением расположившихся «на должностях» героев к комфортному быту, с забвением ими начальных (идеальных) целей – и нежеланием признаться в этом самим себе.





Жизнь страны, уступившей право на смех, становилась беззащитной. Комедиографы серьезнели либо вовсе уходили из профессии, комедии уступали место трагикомедиям. Десятилетие завершили «Самоубийца» Эрдмана, булгаковская «Кабала святош» – о ханжестве убийц и потерянности отдельного человека – и (недооцененная) дилогия Афиногенова: «Страх» и «Ложь».

К концу 1920х на репертуар профессиональных драматических театров начинает оказывать вполне реальное и существенное воздействие обострение политической борьбы в верхах (выслан из страны недавний покровитель искусств Л. Д. Троцкий, смещены и будут арестованы Г. Е. Зиновьев и Н. И. Бухарин, утратят влияние излишне либеральные А. И. Свидерский и А. Н. Луначарский). Энтузиастическая готовность части драматургов откликаться на все проводимые партией кампании сыграет с ними злую шутку. И чем включеннее тематика пьесы в злобу дня, чем ближе к эпицентру актуальных политических событий, тем выше шанс ее автора исчезнуть не только с театральных афиш, но и из жизни. Наиболее востребованные авторы, такие как Афиногенов, Булгаков, Киршон превращаются в неприемлемых и опальных. Афиногенов подвергнут остракизму, исключен из партийных рядов. Против Булгакова развязана кампания травли, его пьесы сняты с репертуара. Киршон арестован, расстрелян. Завалишин арестован, расстрелян.

Если в книге «Рождение советских сюжетов…» нашей задачей было, прочтя сотни пьес как единый текст, выстроить теоретическую конструкцию организации материала, показав типические особенности драмы нового времени, то цель этого сборника – сменить общий план на крупный.

Помимо представления самого литературного «исторического вещества» – драматических сочинений, насыщенных реалиями, «воздухом времени», хотелось бы рассказать о том, откуда появились новые художественные имена и как их пытались организовать в полезное власти течение (т. е. каким образом шла организация писательства в Советской России как культурного института); показать, как (неизбежно) выламывались индивидуальности из коллективистских устремлений эпохи; и, наконец, увидеть неожиданные параллели и ассоциации сегодняшнего времени с проблематикой 1920х – начала 1930х годов, блики исторической памяти. Оттого не менее важны для этой книги комментарии, в которых пусть пунктирно, но все же проступают человеческие судьбы пишущих людей; и культурная история пьес, их рецепция тогдашней официальной (печатной) критикой – и обычным, неангажированным зрителем.

Виолетта Гудкова.

Александр Афиногенов

«Ложь»

( « Семья Ивановых»).

Драма в четырёх актах.

Действующие лица:

НИНА МИХАЙЛОВНА КОВАЛЕВА, работница проволочногвоздильного завода. Очень молода. Она даже выглядит моложе своих 23 лет, чему способствует, вероятно, тонкая, невысокая ее фигура, быстрые движения, звонкий, чуть певучий голос и буйные, не слушающиеся гребешка волосы. Когда она говорит, всегда смотрит в глаза собеседнику, за исключением моментов лирической задумчивости, когда, внезапно забыв об окружающих, она может отдаться течению собственных мыслей и настроений.

ВИКТОР ИВАНОВ, ее муж. Директор завода. Рослый, широкоплечий парень лет 29, веселое, добродушное лицо с хитрецой и упрямым лукавством в быстрых глазах. Полотняная летняя рубашка, расстегнутый ворот, чисто выбрит.

ПЕТР НИКИТОВИЧ, отец Виктора, рабочий того же завода. Маленький, сухонький старичок, значительно ниже и Виктора, и своей жены. Желтоватое, подернутое морщинами лицо, торопливые движения небольших рук, жестикуляция, когда он хочет придать своим мыслям большую выразительность, и ясные, дальнозоркие видимо, глаза. Говорит он неторопливо, не обижается, если его перебьют, а когда молчит, все время присматривается к окружающим, оценивает, взвешивает и мысленно принимает самое деятельное участие в беседе, поддакивая головой, хлопая себя по коленкам или беззвучно и искренне смеясь.

ЕЛИЗАВЕТА СЕМЕНОВНА, мать Виктора. Грузная, тяжелая женщина лет 56, одетая в какието просторные юбки, кофты с засученными рукавами. Волосы с густой проседью. Лицо хмурое, усталое от трудностей в прошлой жизни и забот в настоящей. Взгляд ее смягчается только при разговоре с сыном или Горчаковой. Голос демонстративнорезкий, слегка даже крикливый.

ВЕРА, сестра Виктора, работает на другой фабрике. Высокая, под стать Виктору, девушка лет 20, с большими смелыми глазами, загорелая, мускулистая, веселая и немножко тормошливая.

ПАВЕЛ СЕРОШТАНОВ, секретарь ячейки завода. Отличается тем, что на редкость нескладно сложен. Нелепые уши, длинные угловатые руки, скуластое лицо с неожиданно круглыми глазами и хрипловатый, скептический голос. Одевается он очень чисто, с претензией на изящество. Но никакой костюм не скроет недостатков его тела и лица. Смотрит он чутьчуть исподлобья и, только сказав какуюлибо едкую фразу, внезапно вскидывает глаза на собеседника, желая знать, как тот ее воспримет. Он ровесник Кулика, но выглядит старше и даже хочет казаться человеком пожившим и пережившим многое. Это хоть немного оправдывает его уродство.

ГОРЧАКОВА МАРИЯ АЛЕКСЕЕВНА, член бюро ячейки. Высокая, худая, одетая очень строго женщина лет 33–35. Взгляд ее неподвижен и тяжел, движения рассчитаннонеторопливы, словно бы она боится выдать свое волнение или заинтересованность. Она почти не улыбается, и даже в минуты больших волнений странное ее лицо еле реагирует.

КУЛИК ДИМИТРИЙ, шофер завода, выдвинут в фабком. Коренастый силач лет 27 с грубым раскатистым голосом и размашистыми движениями. Говорит уверенно, веско, как кувалдой бьет, и следит искоса за эффектом произносимых слов.

НАКАТОВ ВАСИЛИЙ ЕФИМОВИЧ, заместитель директора завода. Пожилой большевик лет 50, и лицом, и осанкой, и манерой держаться резко выделяется из окружающих. Он молчит, много и внимательно слушает, иногда чуть усмехается своим мыслям в уголок усов, заложив руки за спину или скрестив их, он как бы отгораживает себя от происходящего и старается всему дать свою особую, выработанную долгими годами общения с людьми оценку.

РЯДОВОЙ АЛЕКСАНДР МИХАЙЛОВИЧ, замнаркома. Среднего роста, плотный мужчина лет 48–49. Какойто хитроватый, иронический взгляд настороженного человека не покидает его все время. Говорит он не особенно гладко, часто подбирая слова, спотыкаясь на междометиях и заканчивая фразы неожиданными остановками. Впрочем, это касается только того, что связано с личной его жизнью, с тем, что он считает несущественным и мало кому, кроме него, интересным.

Действие – в наши дни в большом столичном городе.

Акт первый.

Столовая в доме Ивановых за городом – недалеко от их завода. Дом – одно-двухквартирный коттедж. Много света, просторно, высоко. Из столовой – ход на летнюю веранду, на которой, когда открывается дверь, виден по-праздничному накрытый стол. Из столовой есть ещё дверь внутрь квартиры и другой вход в дом – с улицы. На стенах столовой картины и фотографии, среди них фотопортрет Нины. Вечер. Июль. За окнами загородная тишина.

1.

В столовой – Виктор, Кулик, Горчакова и Накатов.

КУЛИК (Виктору). Я – низовой активист, а ты – директор завода. Но я всем в глаза говорю правду. И повторяю: главная опасность на данном этапе – твоя жена.

ВИКТОР. А я повторяю: ерунда.

КУЛИК. У меня документы есть на все ее проделки. Она члена бюро компрометирует. Она Горчакову Цыцей прозывает. От слова «цыц»!

ГОРЧАКОВА. Это мелочь, Димитрий, мелочь.

КУЛИК. Не зажимай мне рта, Марья Алексеевна. Я знаю, ты женщина тихая – все снесешь. Но через тебя она на партию клевещет. К машинам, говорит, у нас лучше относятся, чем к людям. Все кругом бюрократизмом заросло – не продохнуть. У меня документы есть.

ГОРЧАКОВА. Вот это уже серьезно. А? Виктор?

ВИКТОР. Нине двадцать три года. Горячая она. Своенравная немножко. Надо же и характер учитывать.

КУЛИК. Нас характеры не интересуют – мы словами интересуемся.

НАКАТОВ. Нельзя каждое слово гвоздем вколачивать.

КУЛИК. Я либералом никогда не был. Я в правом болоте не сидел{1}, как некоторые, которые здесь.

ГОРЧАКОВА. Я вынуждена тебя поправить, Димитрий. Действительно товарищ Накатов был в оппозиции…

КУЛИК. За это с больших вождей снят.

ГОРЧАКОВА. Но он направлен на наш проволочногвоздильный завод заместителем директора. И в течение этих двух лет Василий Ефимыч ведет себя образцово. И я прошу тебя воздерживаться.

НАКАТОВ. Ничего – я привык.

ГОРЧАКОВА. Но мы отвлеклись. (Виктору.) Дорогой друг, Ковалева не просто работница! Ковалева – жена директора!..

НАКАТОВ. Нина – лучшая автоматчицабригадир. У нее за весь год ни одного прогула.

ГОРЧАКОВА. Дада, разумеется… Но, пользуясь своим положением, ей легче влиять на массы. Я знаю это – я методистмассовик… Она уже оторвала от нас секретаря ячейки. Сероштанов – неузнаваем. И при его прямом попустительстве она скатилась на антипартийные позиции!

ВИКТОР. Ну, это ты чересчур.

ГОРЧАКОВА. Увы, дорогой друг! Кулик был свидетелем ее вчерашнего выступления в марксистском кружке.

КУЛИК. Встала она в сверхъестественную позу и брякнула: «Я хочу не верить в социализм!» Я, конечно, с места закричал, что это ей так не пройдет, а она меня обидным словом квалифицировала, и Пашка Сероштанов загоготал. Я и его разоблачу – дай срок.

НАКАТОВ. «Я хочу не верить в социализм»? Пустяки. Перепутали чтонибудь.

КУЛИК. Я – низовой активист! Я обманывать не привык, как некоторые, которые…

ГОРЧАКОВА. Успокойся, Димитрий, успокойся.

КУЛИК. Ты, Горчакова, примиренчеством занимаешься{2}. Я сейчас ему протокол принесу – пусть убедится документально! ( Выходит).

2.

ГОРЧАКОВА. Слышали, я уже примиренка. И это голос массы. Я не в силах сдерживать Кулика. Дорогие друзья, заставьте Ковалеву разоружиться{3} немедленно и открыто. Ибо иначе я дам ей бой на ближайшем партийном собрании, и тогда, милый Виктор, кто знает, не заденет ли и тебя волна самокритики… Я знаю, нелегко решиться на этот шаг… Но будь стоек, Виктор… Посмотри на Кулика – он никогда не колеблется. С головой в общественной работе. Прост и целен, как кусок металла.

ВИКТОР. Кулик за Веркой ухаживает.

ГОРЧАКОВА. За кем?

ВИКТОР. За сестрой моей, Верой. Жениться хотел.

ГОРЧАКОВА. Хм… Я и не предполагала. И давно?

ВИКТОР. Около года канителится.

ГОРЧАКОВА. Так долго? Странно… Что ж, Вера – достойная комсомолка.

ВИКТОР. Но Верки ему не видать. Она себе жениха подцепила всесоюзного значения. Квартира – особняк, машина – кадиллак, а нашему форду – в морду. Замнарком ухаживает. Товарищ Рядовой.

ГОРЧАКОВА. И часто они встречались?

ВИКТОР. На Кавказе встретились, в отпуску. Да она привезет его сегодня показать.

ГОРЧАКОВА. Нет, я о Кулике… и Вере…

ВИКТОР. Ааа… Нередко.

НАКАТОВ. Вере – двадцать, Рядовому – сорок девять. Нелегкая разница…

Входит мать, следуя на веранду. Несёт пирог.

3.

ГОРЧАКОВА. По какому случаю пирог, Елизавета Семеновна?

МАТЬ. Ниночкины затеи. У нас ведь в доме так заведено: что Ниночка пожелает, то ей и подносят…

ВИКТОР. Мать…

МАТЬ. Я тебе тридцать лет мать, Витенька. И если бы не твой прямой приказ – не видать бы ей пирога. ( Уходит на веранду).

ВИКТОР. Беда!

ГОРЧАКОВА. Увы! Ковалева даже семью раскалывает.

ВИКТОР. У них обоих характеры как кремень.

ГОРЧАКОВА. Ах, Виктор, бедный Виктор! Ну, если б мать тянула тебя назад… Но ведь она растет, растет на глазах… Я выдвинула ее в комитет по постройке фабрикикухни и горжусь этим. Елизавета Семеновна – лучшая комитетчица. Это ее первый общественный шаг за пятьдесят шесть лет. И ты вместо поддержки готов пожертвовать ею… ради той… ради той, которая…

Входит Нина с большой корзиной цветов. За ней Сероштанов с ещё большей. Сзади отец. Навстречу с веранды выходит мать, наблюдает.

4.

НИНА (увидела Накатова, едва не выронила цветы). Ой, помогите, падаю! (Подошедшему Виктору, тихо.) Он ничего не знает?

ВИКТОР. Ничего – успокойся.

НИНА. Уф!.. Паша – ставь сюда. На стол, на стол… Василий Ефимыч, здравствуйте… Привет вам от мирового пролетариата. Одобряете выбор?

НАКАТОВ. Как всегда.

СЕРОШТАНОВ. Кому не нравится – подымите руку. Таковых налицо не оказалось, астры утверждаются единогласно.

МАТЬ. Денег небось потратили – не сосчитать. А завтра подсохнут цветы – и выбросим. Лучше бы чтонибудь существенное приобрести.

ОТЕЦ. Я их завтра в землю пересажу.

НИНА. Нет, Никитыч, у этих цветов другая судьба.

МАТЬ. Разве она позволит!

НИНА (схватила гитару).

Лиза, Лиза, Лизавета,

я люблю цветы за это,

и за это и за то –

во – и больше ничего!

Витя, надо корзины установить покрасивее! ( Устанавливает с Виктором цветы).

Мать, вздыхая, уходит на веранду.

ВИКТОР. Ты зря обижаешь старуху, Нина…

НИНА. Нет, я сегодня вежливая…

ГОРЧАКОВА. Как дела, секретарь ячейки? Как жизнь?

СЕРОШТАНОВ. Жизнь как астры. И астры завтра повянут и уничтожатся.

ОТЕЦ. Материя неуничтожаема, Паша. Она только перемещается в пространстве.

СЕРОШТАНОВ. А у меня сперли материю. Получил на костюм, и сперли. Она, конечно, не исчезла, она к другому переместилась, но, если б я его встретил, я бы ему челюсть переместил, как бог свят.

ОТЕЦ. Философия, Паша, не по твоим мозгам.

СЕРОШТАНОВ (вынул карманное зеркальце). Вот она – философия. (Отцу.) Ты, допустим, прогульщик, но у тебя – лицо. Гладкое. А я – первый ударник, и у меня – рожа. В буграх. Ты девушек лапаешь – они курлыкают, а меня они лопоухим зовут, хоть будь я самый деликатный филантроп. (Горчаковой.) Где здесь классовый подход? Что мне как ударнику сапоги дали? Ты мне физиономию дай, чтоб я девушку привлекал.

НИНА (прикалывает ему астру). Зато у Паши душа как цветок.

СЕРОШТАНОВ. Нет, я прошу эту мою вековую обиду обсудить немедленно.

ГОРЧАКОВА. Увы, милый, здесь начинается дарвинизм… Я сама…

НИНА. Она сама дамочка не из красивых. Страдает от этого и на нас, хорошеньких девушек, сердится.

ГОРЧАКОВА. Ты сегодня не в духе.

НИНА. Наоборот, не хочу портить хорошего настроения.

ВИКТОР. Большую корзину лучше поставить вниз. А эту, розовую, над ней.

Входит мать.

МАТЬ. Витя, взгляни, как я стол убрала.

ГОРЧАКОВА. Вотвот… Мы вместе посмотрим.

МАТЬ. И пирожка попробуете. Недорог он, а посытней цветов.

Виктор, Горчакова и мать уходят.

5.

ОТЕЦ. Э!.. Скоро в республике классов не будет, а у нас в семье вражда хуже классовой… Нет мира в нашей семье.

СЕРОШТАНОВ. И от каких причин люди злятся?

ОТЕЦ. Теории не хватает. Высоты человеческого размышления.

НИНА. Ты вот не злой.

ОТЕЦ. Старуха моя за двоих нас сердится. А теории и мне не хватает. Э! Если б теория была – совсем не то из меня получилось бы. (Показывает книгу.) Сегодня много прочел. Три страницы.

СЕРОШТАНОВ. А понял сколько?

ОТЕЦ. Все понял. Вот, гляди. (Читает.) «Даже во внешне неподвижных телах происходит непрестанное движение молекул». До чего тонко подмечено!

СЕРОШТАНОВ. Лежит на столе кусок черного хлеба, а внутри хлеба движение молекул… Возьмешь в рот, а они и во рту ползают. Подумать, какую гадость люди едят.

НАКАТОВ. У тебя, Паша, ползучий эмпиризм…

СЕРОШТАНОВ. Меня отецсапожник до тринадцати лет колодкой по голове лупил, пока сам не околел. Вот какой был эмпирик! Я в беспризорные подался. Потом в Красную армию. Теперь я командир запаса. Два кубика. Секретарь ячейки. А как вспомню о колодке – злой делаюсь. Не могу я на нее взглянуть теоретически.

НИНА. А я не могу на Цыцу глядеть спокойно. Так и тянет крикнуть ей самое обидное, чтобы в глазах у ней побелело.

СЕРОШТАНОВ. Да, сверхъестественная баба. Всех мужиков под себя кладет. Двух секретарей съела, под меня третьего год землю копает. И откуда в ней сила такая? Как холеры ее боятся.

НАКАТОВ. А ты борись, как она, с отрывом, отходом, откатом, отставанием, забеганием, загниванием, паникерством, примиренчеством, с уклоном в срастание… И будешь силен. Вылавливай в каждом оттеночки, и каждый будет тебя бояться… Говорят, Цыца работает над десятичной классификацией партийных преступлений. Вполне допускаю, что она собрала более тысячи видов и типов. Во всяком случае, Нина уже классифицирована, и на ближайшем собрании Цыца начинает бой. Помирись, Нина, пока не поздно.

ОТЕЦ. Помирись, Нинушка, нехорошо нам, беспартийным, на вашу партийную драку смотреть.

НИНА. Никогда! Я ведь знаю, она ячейкой руководить хочет, подхалимов подбирает, сплетников. Хороший был коллектив, а теперь склоки пошли, группировки, никто слова в простоте не скажет. Все за цитатами прячутся да за резолюциями. Только таким, как Кулик, и житье. Если я замолчу, она еще сильней станет. Чего доброго, Сероштанова сбросит. И будем мы у ней на ладони, как божьи коровки. А сожмет ладонь – мы в кулаке.

СЕРОШТАНОВ. В Кулике мы. А Кулик силен до первого случая. И случай этот – Нина.

НИНА. Я?

СЕРОШТАНОВ. Принимай бой, товарищ, не страшись. Цыца думает: массы с ней, а я знаю, о чем думают массы. Ее, как прыщ, сковырнут, едва она тебя тронет.

НАКАТОВ. В марксистском кружке Нина о социализме чтото…

СЕРОШТАНОВ. Знаю, отобьем.

НИНА. Отобьем, Паша!

НАКАТОВ. Да, хорошо быть молодым и сильным… Но, конечно, Цыц этих тысячи, и бороться с каждой в отдельности – значит разменивать силу на медяки.

СЕРОШТАНОВ. Если Цыца – медяк, то кто ж будет гривенник?

НАКАТОВ. Какаянибудь чертова перечница. (Нине.) Сорви эти нелепые ленты – они как кандалы на цветах… Да… А мне сегодня исполнилось пятьдесят лет. Старость. И годы тоже как кандалы…

НИНА. Нет, нет, жизнь у вас была такой красоты, что навек вас молодым оставила… И все мы… нет, это – потом, после…

ОТЕЦ. А помоему, лучше вам помириться.

СЕРОШТАНОВ. Кстати, о чертовой перечнице. У меня интересный вопрос возникает. Сейчас Виктор новый цех воздвиг. Громадина, и крыша стеклянная. К этому цеху впору другой завод пристраивать. А смета на всю реконструкцию – миллион. Спрашиваю его: уложишься? Сомнения, говорит, отвергаю. А по моим сомнениям – тут размах миллиона на три… Вот я докапываюсь: где здесь чертова перечница?

НАКАТОВ. Она глубоко зарыта, Павел. И зарыта она не на нашем дворе.

СЕРОШТАНОВ. Где же, спрашивается?

НАКАТОВ. Копай, копай…

Вбегает Кулик.

6.

КУЛИК. Шестиместный кадиллак кофейного цвета. Я их у калитки обогнал! ( Бежит на веранду). Приехали!

С веранды торопливо входят мать, Виктор и Горчакова.

МАТЬ (Нине). Ты почему не встречаешь?

НИНА. Сами дорогу найдут.

Мать хочет что-то сказать, но сдерживается и проходит навстречу гостям вместе с Виктором. Они возвращаются вместе с рядовым и Верой.

КУЛИК. Без паники, мать, без паники. Встретим организованно, как подобает. Марья Алексеевна, доверяешь мне? Кончено! Товарищ Рядовой! Приветствую вас как представителя рабочекрестьянского правительства от имени коллектива проволочногвоздильного. Выполняя пятилетний план, мы…

РЯДОВОЙ. Добрый вечер. Здравствуйте.

ВЕРА. Это Митя Кулик. Он везде активность свою показывает.

КУЛИК. Да, на многих бюрократах поставил я знак вопроса.

ВИКТОР. Это – Нина, моя жена.

НИНА. У меня еще и другая профессия есть.

НАКАТОВ. Нина… вот он – тот самый Саша, которого ты знаешь по моим рассказам.

НИНА. Товарищ ваш? С которым из ссылки бежали, да?

РЯДОВОЙ. Он, он.

ВИКТОР. Ты с Александром Михайловичем лично знаком?

НАКАТОВ. Полжизни прошагал рядом.

ГОРЧАКОВА (не сдержавшись). И в оппозиции были рядом?

НАКАТОВ. Нет… Но теперь мы опять вместе.

ВИКТОР. Хорош, имеет такого друга и молчит в тряпочку. Да мы бы с тобой!.. ( Спохватился и умок).

НИНА. Как же вы… Что же… А я и не знала… Вы почему не сказали, Василий Ефимыч? Такто вы мне доверяете?

РЯДОВОЙ. Ага, испугалась? Пальцы дрожат!

НИНА. Нет, очень все неожиданно.

ВЕРА. Она меня ругала, думала, я на квартиру с автомобилем прельстилась… А я вон кого выбрала.

РЯДОВОЙ. Ругала? Гм… Вот… В самом деле…

Заминка.

СЕРОШТАНОВ. Позвольте спросить, строим мы новый цех и не знаем…

ВИКТОР. После, Павел, после… Вот здесь мы и живем. От города на трамвае – двадцать минут, а тут парк, трава, река недалеко, и завод напротив.

РЯДОВОЙ. Воздух здесь легкий.

СЕРОШТАНОВ (смотря на Виктора). А люди тяжелые.

РЯДОВОЙ. Ну, люди всегда тяжелей воздуха, говорят.

ВЕРА (Нине). Ты что притихла, Нинка? Смотри, он мне ракетку подарил – красота!.. По очереди играть станем, ладно?

Нина кивает.

А он тебе нравится?.. Ох и любит он меня – ужас! Как мальчишка бегает. И шофер у него лихой: мчались по улицам, милиционер два раза свистел. А завтра в театр поедем… Хочешь, вместе поедем? А?

МАТЬ. Пожалуйте закусить…

НИНА (очнулась). А? Нет, нет… Сначала я… Подождите, весь план перепутаете… Паша, скорей со мной! ( Убегает на веранду с Сероштановым).

МАТЬ (отцу). Что ни скажу – всегда поперек.

ОТЕЦ. А ты помирись, помирись, старуха…

МАТЬ. Отстань, праведник…

Нина возвращается с рюмками на подносе. За ней Сероштанов с бутылкой вина.

НИНА. Наливай, Паша, всем наливай!

Обходят и раздают рюмки.

ГОРЧАКОВА (когда остановились перед ней). Алкоголь для моего здоровья вреден.

НИНА (Рядовому). Окажите честь.

РЯДОВОЙ (тихо). Вы что задумали? Не поздравлять ли?

НИНА. Ага, испугались… Возьмите рюмочку – не бойтесь, она смирная. А последние – нам с Пашей… Вот. Теперь слушайте, я речь скажу… Товарищи. Сегодняшний вечер… и пирог, и цветы эти… и все… мы посвящаем одному человеку… Старому большевику…

РЯДОВОЙ (тихо Накатову). Ейей, я уйду.

НАКАТОВ. Терпи, коли полюбил… стой.

НИНА. Человек этот много сделал для революции и для тех, кто теперь отвернулся и забыл его… Но мы его не забыли, не забудем и хотим, чтобы жил он вместе с нами долгодолго и дожил до полного расцвета хорошей жизни!.. Василию Ефимычу Накатову за его пятьдесят лет – урра!..

Крики «Ура»! С Накатовым чокаются.

ВЕРА. Я думала – это нам цветы!

РЯДОВОЙ (обнял Накатова). А доживем мы с тобой, Василий, до расцвета? Такое вот у меня чувство есть: лет через пятнадцать ликвидируют смерть, и мы доживем…

СЕРОШТАНОВ (чокаясь). Только бы под автобус не попасть.

РЯДОВОЙ. Справедливо подмечено.

КУЛИК (хлопает Накатова по плечу). С такими кадрами не подкачаем… Как полагаешь, Павел?..

СЕРОШТАНОВ. Я полагаю, тебя уже укачало.

НАКАТОВ. Друзья мои… Никак я не ожидал, что ктото вспомнит о моем дне рождения… Оказывается, есть еще сердца, умеющие ценить и понимать внимание и дружескую ласку… Я не знаю, как мне ответить вам, мы уже отвыкли от простых человеческих слов… Нина… (Целует ее.) Спасибо, товарищи…

ВЕРА. А мне есть хочется.

МАТЬ. Пожалуйте к столу, пожалуйте…

Все идут на веранду.

ГОРЧАКОВА. Димитрий…

Кулик оборачивается.

Ты мне нужен, Димитрий, останься.

Горчакова и Кулик остаются.

7.

ГОРЧАКОВА. Принес?

КУЛИК. Вот, тут все записано про нее. (Вынимает бумаги.) К водочке бы не опоздать. Марья Алексеевна, под твоим руководством мы ее разоблачим. А потом и Пашу Сероштанова шлепнем – он дышать не дает, он мне грязные руки в глотку сует… «Укачался»… Я первый его укачаю! Секретарь… Директоровой жене цветы таскает! Нашел! (Читает.) «Я хочу не только верить в социализм, я хочу еще знать, почему мы его строим и за что боремся…» Вот что она сказала!

ГОРЧАКОВА. Это Нина сказала?

КУЛИК. Никто иначе.

ГОРЧАКОВА (перечитывая). «Я хочу не только верить…» «Я хочу еще знать…» Но ты передавал, что Ковалева хочет не верить в социализм.

КУЛИК. Так и есть.

ГОРЧАКОВА. Но тут неувязка. Она хочет не только верить.

КУЛИК. Один туман виляющей оппортунистки. Только не верить или вообще не верить – я низовой активист и разницы тут не вижу!

ГОРЧАКОВА. Ты думаешь?

КУЛИК. Категорически!

ГОРЧАКОВА. Она хочет еще знать, почему мы его строим.

КУЛИК. А… Она еще не знает, для чего мы социализм строим, еще только хочет знать… Вот в чем соль!

ГОРЧАКОВА. Ты уверен?

КУЛИК. Абсолютно… Протокол кто составлял? Сероштанов. Он ее мысли пригладил, а ты их разгладь, ты выяви не то, что она сказала, а то, что она хотела сказать.

ГОРЧАКОВА. Ты настаиваешь?

КУЛИК. Категорически и абсолютно.

ГОРЧАКОВА. Положим, если ты ее понял так, остальные могли понять ее так же.

КУЛИК. И никак иначе.

ГОРЧАКОВА (пишет в свою книжку). «Я хочу не верить…» или лучше… «Я не хочу верить в социализм, я не знаю, почему мы его строим и за что боремся…» Так. Другого смысла не может быть. Но ты поддержишь меня как свидетель…

КУЛИК. Выступлю и разоблачу Пашкины махинации с протоколом.

Шум на веранде.

Ой, пьют!.. Только ты, когда секретарем будешь, выдвигай меня поскорей. Обидно – обгоняют сопляки. Поокончали вузы и в директора прут, а я, кровный пролетарий, – так сижу.

ГОРЧАКОВА. Димитрий, а ясен ли тебе смысл борьбы с Ковалевой?

КУЛИК. Насквозь! Через нее мы Сероштанова свалим… Он ее примется защищать, а мы его за примиренчество и кокнем… И ты – секретарь!

ГОРЧАКОВА. Ах, это не основное, Димитрий… Она сомневается, и сомневается вслух… Вот в чем суть! Она стоит живым соблазном перед теми, кто сомневается про себя…

КУЛИК. Меня она не соблазнит… Ты мне только намек давай, а я уж намек разовью в директиву без всякого сомнения…

ГОРЧАКОВА. Откуда в тебе такая цельность?

КУЛИК. От отца. Отец мой был грузчик, а потом – борецпрофессионал. От него я унаследовал непримиримость свою.

ГОРЧАКОВА. Дай мне руку, Димитрий, у тебя я буду учиться силе воли, я ведь не пролетарка, и мне это не так легко… Но что ты нашел в этой развинченной комсомолке?

КУЛИК. Марья Алексеевна. Всё выпьют – пойдем.

ГОРЧАКОВА. Не разбрасывайся, Димитрий… Найди себе женщину, но женщинудруга…

КУЛИК. Да разве женщина для дружбы нужна? С ней спать надо.

ГОРЧАКОВА. Но вот со мной ты не спишь… А тем не менее – я твой друг.

КУЛИК. Ты, Марья Алексеевна, для меня не женщина, ты – руководитель.

Входит мать с пустым блюдом.

Опоздал! Съели! ( Убегает).

8.

МАТЬ. Она, подлая, сына от меня уводит.

ГОРЧАКОВА. А?

МАТЬ. Год назад в одном платьишке пришла, тихонькая. А теперь за столом слова никому вставить не дает. Я, говорит, против семейной жизни, мы с Виктором скоро на другую квартиру переедем – будем самостоятельно жить. А Витенька, как слепой, уставился на нее и рад.

ГОРЧАКОВА. Опять она…

МАТЬ. Гипнозом берет, не иначе. Я всей душой мириться расположилась, а она… Она давно хотела домашнюю работницу взять, чтоб свободней распоряжаться, – я уж тогда поняла, уперлась и все сама делаю: и в очереди стою, и обед варю, и в комитет бегаю, связалась, прости господи, на дню два заседания. Главного бюрократа ищу, а дом забросила. Но дома своего я ей не уступлю. И сына не отдам. Не отдам сына!

ГОРЧАКОВА. Она не только в семью. Она в социализм не верит. Она даже не знает, зачем мы его строим.

МАТЬ. Ах, негодяйка!

ГОРЧАКОВА. Мы вырвем Виктора из ее цепких рук.

МАТЬ. Помоги, голубушка. Завистливая она, как ведьма. Витеньки ей мало – у Верки жениха отбивает, с ним одним беседует. Верка, дура, со злости за Куликом ухаживает, он, болван, радехонек, а жених, старый черт, ничего не видит…

ГОРЧАКОВА. Да? В таком случае… Вызови мне Нину… Одну. Я попробую еще раз. Последний.

МАТЬ. Одна ты меня понимаешь, Марья Алексеевна. ( Уходит).

9.

ГОРЧАКОВА (перед портретом Нины). «Я хочу не верить в социализм». Какие слова! «Я не знаю, зачем мы его строим…» Ты не знаешь! Не знаешь? Почему? А я? О чем я? О Димитрии, дада, о Димитрии… Он еще далек от меня, ах, как далек!.. «Ты для меня не женщина…» Странно… (Перед зеркалом.) И лицо усталое, и я уже не молода. «Дамочка не из красивых»… И… в сущности, я совершенно одна… Пустота…

Входит Нина.

ГОРЧАКОВА (стремительно). Зачем?.. Зачем, вместо того чтобы подавлять в себе сомнения, наступать на горло колебаниям и раздумью, ты вытаскиваешь все это наружу? Зачем? Ты бередишь раны у тех, кто еще не излечился. Ты говоришь на запретные темы, и тебя слушают… слушают и молчат. Молчат, но думают! А когда человек думает молча… Ооо! Кто может знать – о чем он думает!..

НИНА. Пусть не молчат, пусть говорят правду!

ГОРЧАКОВА. Массы должны доверять нам, не спрашивая, правда это или нет.

НИНА (схватила газету). А зачем тогда пишут «Правда»?

ГОРЧАКОВА. Это историческая традиция…

Входит Рядовой.

10.

НИНА. Не традиция, а правда! И такую правду я буду говорить всем. И тебе, и ему, и Центральному Комитету!

ГОРЧАКОВА. С меня довольно! Центральному Комитету! Но Центральный Комитет поможет нам отбить твой воробьиный наскок.

НИНА. А мы справимся с тобой и без помощи Центрального Комитета…

ГОРЧАКОВА. Ага, уже не «я», а «мы». Дополнительный материал. Не пройдет и недели, как тебя не будет в наших рядах. Довольно! ( Выходит).

НИНА. Видели?.. Твердокаменная! В области она работала – не ужилась, в райкоме работала – не ужилась, к нам прислали, вежливо этак – массовую работу укрепить. Три года с ней маемся. А попробуй правду сказать по существу, сейчас: цыц! Уклонистка! Раздавить до самого корешка…

РЯДОВОЙ. Кто в вас это правдолюбие воспитал?

НИНА. Не знаю. Время наше такое. Я в партии всего полтора года, а до нее в комсомоле, в пионерии, в октябрятах – вся жизнь на одной линии. С семи лет большевичка… Ну, и с Накатовым много разговаривали, [он помог.]

РЯДОВОЙ. Вы очень дружны с Накатовым?

НИНА. Очень. Одинокий он. Все молчит – смотрит вокруг на жизнь и про себя думает… Но со мной он совсем другой, сколько вечеров просидели вместе, какие книги он давал… через него я [революцию поняла поновому.] И о вас многое узнала через него… Что вы умный и простой, и сердце у вас большое…

РЯДОВОЙ. Нуну… Это он больше себя оправдывал. Дескать, жизнь спас не дураку.

НИНА. Он вам жизнь спас?

РЯДОВОЙ. Из ссылки мы с ним вместе бежали – через тайгу шли, а я заболел в тайге и идти не мог. Неделю он со мной возился, выхаживал, на спине нес… не бросил товарища. А теперь – заперся Василий, крепко заперся. Одиночеством болен.

НИНА. Он и меня все молчать учит – никому, говорит, наша правда не интересна. А я молчать не умею, спорю с ним.

СЕРОШТАНОВ ( высунув голову из двери, делая знаки). Нина!

НИНА (запихнула его обратно). Ждут нас… Да! Спорю с ним и дневник каждый вечер пишу – все откровенно записываю. Цель жизни определяю. Не общей, конечно, жизни, а своей, маленькой… Но для меня она не маленькая… Я вот старухой скоро стану – волос седой вчера выдернула, не смейтесь. Жизнь моя идет и проходит, а я все еще не знаю, как нужно для социализма жить. Ну, конечно, ударничество, соревнование, а еще что? Думала, думала и решила. В газетах ведь написано, чтоб не врали перед партией, вот и я буду искренно выполнять, что в газетах написано и о чем в книжках прочла. Потому что, помоему, первое качество пролетария – быть правдивым перед своим классом. А когда классов не будет – перед людьми.

РЯДОВОЙ. На словах все мы за правду – до первой лжи.

НИНА. А я хочу, чтоб у меня слово с делом не расходилось.

РЯДОВОЙ. Врагов наживете, с друзьями поссоритесь, с любимым разойдетесь. С ложью теплее жить.

НИНА. Никогда!

РЯДОВОЙ (вынул книжку, записал). Десятого июля записано слово «никогда». Когданибудь вам эта книжка напомнит.

НИНА. Никогда.

РЯДОВОЙ. Большая сила нужна для этого, Нина. Сколько в русском языке слов на обман… ложь, клевета, вранье, подлог, фальшь, выдумка, сплетня, вздор, притворство, небылица… ээх, богатое наследство… Но есть тут и другая сторона. В Америке в школьных книжках крупными буквами напечатано: «Джордж Вашингтон никогда не врал». Это их первый президент был. Дескать, будь как Джордж… Честность эта вроде иконы или зубочистки для капиталистов. А на деле они друг другу глотки рвут и обманывают кругом, потому что зубы у них гнилые. Зубочистка не помогает. А мы на правду не молимся и в зубах ею не ковыряем.

Мать вошла с веранды.

МАТЬ. Без вас нам невесело.

РЯДОВОЙ. А? Нет, вы, пожалуйста, там какнибудь без нас, без нас…

Мать уходит.

Так вот вы какая… Нуну… А скажите по честности, что вы думаете обо мне и о Вере? Стар я для нее?

НИНА. Ха! Знать правду хотите? Давай руку.

Рядовой машинально даёт.

А ты, хороший, свою судьбу знаешь – у меня гадаешь. Ты дорогу видишь, кудато пойдешь, когото встретишь, чегото скажешь. А что скажешь, то и подумаешь, что подумаешь, то и сделаешь, а что сделаешь, то и будет. Все! (Закрыла его ладонь.) Верка у нас артисткой мечтает стать – она трамовка{4}, вы с ней в театры почаще ходите… Лучше я вам спою. (Взяла гитару.) Вы думаете, Виктор в меня влюбился как в комсомолку? Фу… За гитару мою. Спела я ему романсик, он и притих. Эх, жизнь! (Взяла аккорд.)

Не встречать с тобою нам рассвет

После нашей ноченьки вчера,

Последней нашей ночки…

С шумом распахивается дверь веранды – через комнату проходит Вера, тянет за руку Кулика. За ними мать, Виктор, Накатов.

11.

МАТЬ. Ну, куда вас понесло? В полночь – гулять!

КУЛИК. Тихо, мать, тихо! С этой головы ни один волос не упадет. Я – шофер и любой грузовик остановить могу.

ВЕРА. Если койкому со мной неинтересно, то койкому совсем наоборот.

Вера и Кулик уходят. Мать за ними.

ВИКТОР. Ушли…

НИНА. Жарко здесь. ( Отворяет второе окно). Дождь будет.

РЯДОВОЙ. Да, будет дождь. И мне пора. Поедем ко мне, Василий. Обязательно!

НАКАТОВ. Поедем. (Тихо, Нине.) Свел я вас на свою голову. Но ничего – молодец, ласточка…

НИНА. Цветы мы вам принесем завтра на квартиру…

ВИКТОР. Александр Михайлович, так я вам позвоню…

РЯДОВОЙ. Нуну… (Нине.) И вы – тоже. Вы непременно позвоните. Встретимся. И вы споете мне.

НИНА (прощаясь). Будет дождь.

Виктор, Накатов и Рядовой уходят. Входят Сероштанов и отец, обнявшись.

12.

СЕРОШТАНОВ. Цыца о смерти так рассуждает: «Здесь, мол, марксизм кончается».

ОТЕЦ. Это правильно – раз человек кончается, что ж о марксизме говорить? Но помирать придется тем не менее – не доживем мы до полного расцвета хорошей жизни. А надо бы такой закон издать: ударникам дольше на земле жить. А то ударяемся, как оглашенные, а брак на мертвой точке нахождения. Одиннадцать процентов браку даем. Заплакать можно, Паша.

СЕРОШТАНОВ. Не плачь, старик, до всего докопаемся. И до сметы докопаемся. Нам Нина поможет.

ОТЕЦ. Нинушка! Не обижай Веру, Нинушка. Вера дочь мне. Дай я тебя поцелую, единственная моя.

СЕРОШТАНОВ. И я, Нина, и я. Платонически. (Смотрит в зеркало.) У! Утешься, Павел! Ты лицом страшен, а Цыца сердцем! К ней мужик подойдет и увянет. Вот поставлю это на повестку бюро ячейки. Испугается небось, горчичница!

Входит мать.

13.

МАТЬ. Вы бы ее еще на перине понесли! Ударнички божьи! Наударялись в донышко и спать идите. Иди, не простаивай половиц.

ОТЕЦ. Мне, старуха, помирать никак невозможно. Прямо скажу: некогда мне помирать. Одиннадцать процентов.

СЕРОШТАНОВ. Не хочу активистом быть, хочу быть красавцем.

Отец и Сероштанов уходят.

МАТЬ. Молчишь? Опять молчишь, мраморная. Лучше б тебе не родиться, чем при живом муже такое хулиганство устраивать.

Входит Виктор.

14.

ВИКТОР. Оставь, мать. Ступай к себе. Я сам с ней поговорю.

МАТЬ. К себе! А кто убирать будет? Ниночка? ( Уходит на веранду).

НИНА. Уедем отсюда, Витя… Не могу я ссориться каждый день. Она старая – не понимает.

ВИКТОР. Я молодой, но понимаю не больше. Мать совершенно права: твоя игра с Рядовым уже родила скандальчик. Мать боится за Верину любовь – и справедливо. Ты дразнишь девчонку, подмигиваешь Рядовому. Кому это нужно?

НИНА. Мать нашептала?

ВИКТОР. Оставь старуху в покое. Она, по крайней мере, любит меня.

Мать появляется в дверях.

МАТЬ. Заволокла и прельщает. Гитару взяла. Моя бы воля! ( Роняет и разбивает тарелку). Вот! Все через нее! Все! ( Вновь скрывается на веранду).

ВИКТОР. Ты меня вот ни на столько не любишь. За куклу меня считаешь, за Петрушку… Пользуешься положением жены директора и болтаешь в цехах всякий вздор о правде, открыто ругаешь Цыцу – и все уверены, что у жены на языке, то у мужа на уме. А я отнюдь не расположен воевать с этой ведьмой. Я сейчас новый цех строю, изо всех сил выкручиваюсь, об землю могу грохнуться. А она сегодня прямо заявила: или ты замолчишь, или она обоих нас заметет.

Мать появляется вновь.

МАТЬ. А он, как судак, раскиселился: «Без нас, без нас». (Роняет тарелку.) Вот! Не пойду я больше в комитет – волоком волоките, не пойду! ( Уходит).

ВИКТОР. Аллах с ней… Словом, Нина, ты должна обещать мне…

НИНА. Замолчи, или я уйду.

ВИКТОР. Что? Не хочешь разговаривать?

НИНА. Да!

ВИКТОР. Значит, отказ. Спасибо, жена, за поддержку. Премного вам благодарен… А может, мне вас покинуть?

НИНА. Да…

ВИКТОР. Тронут вашей любезностью. Спокойной ночи! ( Уходит).

15.

НИНА. Дождь… Летний дождь. Горячий… ( Идёт к столу, вынимает тетрадь, садится, пишет, останавливается). «И он сказал: врагов наживете, с друзьями поссоритесь, с любимым разойдетесь». И записал мое слово «никогда».

Входит Вера.

ВЕРА (после паузы). Дневник пишешь?

НИНА (не оборачиваясь). Дневник пишу.

ВЕРА. Я читала какуюто повесть какогото писателя, там он такую, как ты, описывает. У лучшей подруги любимого отбила, а самой ни к чему. А подруга пошла – и в воду!

НИНА. Ты, Вера, не топись – я с ним просто так сидела. (Вынула из стола коробку.) Вот возьми мои духи – в знак дружбы. (Вынула флакон из коробки.) Пустой?!

ВЕРА. Пустой. Это я. Вижу, без дела лежит, и брала понемножку. Сама себя наказала.

Обе смеются.

А Кулик меня уговаривал к нему пойти. Говорит, это очень интересно. Ты как думаешь, стоит попробовать!

НИНА. Дура! Ты же замуж выходишь.

ВЕРА. Фу! Выхожу, да не вышла, я еще пока сама своя. Да и выйду – чужой не стану… Только не тянет меня на это. Мне муж мой будущий ключ от квартиры дал – вот… Когда захочешь, говорит, приходи. А я все не иду: у нас теннисные состязания, устаю очень.

НИНА. А егото ты любишь?

ВЕРА. Не знаю, может, месяц поживу да брошу.

НИНА. Не любишь ты его, Верка!

ВЕРА. Какая твоя забота? Тебе с ним не жить.

НИНА. Нет, я его обманывать не дам…

ВЕРА. Ты, Нина, в мою жизнь не вмешивайся. Захочу обмануть – с тобой не посоветуюсь. Я вот с Куликом в парке целовалась – никого не спросила.

НИНА. А я ему расскажу…

ВЕРА. Ах ты… посмей, посмей… Да я… Бери свои духи – не желаю дружить со сплетницей. Завидно – самой не досталось, отбить хочешь, жадюка, посмей только. ( Убегает).

Нина сидит задумчиво, вслушиваясь в тишину. Далеко – гудок поезда, песня еле слышна с реки, неясные ночные шумы и голоса.

НИНА. Ну вот… Со всеми поссорилась…

Занавес.

Акт второй.

Веранда дома Ивановых. С веранды лестница в небольшой палисадник, обсаженный сиренью. Второй ход в дом слева. В палисаднике, под старой берёзой, скамейка и дорожка в парк. На веранде стол, самовар и посуда. 6 часов вечера. Отец сидит за столом, забыв о чае. Он читает толстую книгу губами, пришёптывая, вздыхая. Мать быстро входит, бросает на стол папку для бумаг и садится.

1.

ОТЕЦ. Вот, мать: «Ничто от некоторого нечто – есть определенное ничто»{5}.

МАТЬ. Заговариваться начал.

ОТЕЦ. Это Гегель писал. Да. Само собой, на то и философия, чтоб не все понимать сразу.

МАТЬ. Эк, вас чему учат теперь.

ОТЕЦ. Теперь у меня столкновение в мыслях о больших вещах, а прежде была одна ять с фитой да забота о медном пятаке.

МАТЬ. Прежде за пятак тарелку щей давали, а хлеба не в счет.

ОТЕЦ. Что ж не стала ты добрая с этих щей.

МАТЬ. Пятнадцать лет в подвале, как каторжная, у корыта отстояла. Витюшу там выкормила, как не помер, удивляюсь. Добрая! Будешь добрая, когда цельный вагон алебастру сперли. Звери!

ОТЕЦ. Ты на что намекаешь, мать?

МАТЬ. Я не намекаю… (Роется в папке.) Положен мне по плану вагон алебастру? Читай… Не мне, а кухне нашей, фабрике, то есть кухне, чтоб достроить. Положен… Приходим это мы за алебастром, а нам в ответ: нет вам ни шиша. Как так, говорим, нет, раз по плану? «По плану есть, а по факту нет. Ваш алебастр чужому дяде отдали». Как так? – Атак сяк. Подождите, говорят, квартал. Хороши квартальные! Теперь по городу как очумелая бегаю, алебастр ищу – а дом стоит.

ОТЕЦ. Э, старуха моя ненаглядная. Ты алебастр найди, дом не пропадет.

МАТЬ. Я уж к чужой гадалке ходила – три рубля дала. Ищите, говорит, ваш алебастр в казенном доме у высокого брюнета. А теперь все дома казенные, разве найдешь? Где я этого подлого вредителя разыщу. Цельный вагон – ты подумай!

Входят Кулик, Виктор и Нина.

2.

КУЛИК. Уф! Что было! Товарищи мои, что было!

ВИКТОР. Налей, мать, чайку – в горле сухо от заседания.

МАТЬ. Да что было?!

КУЛИК. Все. Кончилась ваша Цыца. Разъяснили ее в пух и прах.

ОТЕЦ. Ваша? С каких пор она твоей перестала быть?

КУЛИК. Я первый ее разоблачил, первый!

МАТЬ. Да как у тебя, охальника, рука поднялась? Ты сам всегда…

КУЛИК. Что сам, что сам? Я сам только то делал, на что она намекала… Разве мне Нина враг?

НИНА. Уж и со мной сдружился!

КУЛИК. Я тебя, Нина Михайловна, уважаю как личность…

НИНА. Спаасибо.

КУЛИК. Но Цыца намекала, я и развивал кампанию… Ей, бюрократке, приятно, а я по ночам слезой исходил… Не веришь? А желаешь – сейчас заплачу. Воображу и заплачу.

НИНА. Слезы твои из крокодиловой кожи.

ОТЕЦ. Расскажи лучше, как ты решился.

КУЛИК. Не могу. Хочу и не могу. Собрание было закрытое. Тайн партийных я никому не выдаю… И чтобы дальше этого места – могила! ( Вскочил). Как начала она зондировать почву на Нине в масштабе СССР – государства, как пошла лозунгами подхлестывать, как рассыпалась цитатами – все притихли, глаза в рукава – ну, думаем, исключат обязательно. И голос у ней как похоронный марш.

ВИКТОР. И тут подошла она к протоколу.

КУЛИК. Витя, молю, не отбивай смака! Да… Разъясняет она протокол, а Сероштанов – он председательствовал – встает в благородную позу и – рраз! Это, говорит, совсем надо понимать не так… Она его глазами прокалывает, а с места ей – рраз, рраз… Не так, говорят, не так… И закипело! Все повскакали, руками машут, орут, шумят. Я вижу: дело – дрянь, и с места: «Это, мол, ей так не пройдет!» Слышу: бурные аплодисменты – это мне!

НИНА. Десять человек хлопало.

КУЛИК. Больше, Нина, ейей, больше. Сам считал… Тут я лезу на сцену и признаюсь в ошибке – своевременно, мол, не реагировал на затыкание рта! И все собрание кинулось в овацию… Ейей, Нина…

НИНА. Сам подсчитывал?..

МАТЬ. Ну, дальше, дальше.

КУЛИК. Там еще часа три говорили, но несущественно. Приняли резолюцию. А Паша Сероштанов у нас замечательный секретарь. Я теперь курсирую на Сероштанова.

ОТЕЦ. А я, пожалуй, понял.

КУЛИК. Что понял?

ОТЕЦ. Гегеля. «Ничто от некоторого нечто – есть определенное ничто».

КУЛИК. Так и есть.

ОТЕЦ. А за тебя, Нинушка, я рад… правда свое взяла.

МАТЬ. Погоди радоваться. Покорительница ваша за эти дни приутихла было, а теперь, жди, опять на старое повернет.

ВИКТОР. Вот что, мать. Ты свои нападки на Нину брось… Много раз я с ней ссорился изза тебя – и больше не намерен. Мы сегодня договорились, все причины выяснили, помирились… и будет…

МАТЬ. Кто она есть, чтобы я перед ней на колени стала?

ВИКТОР. Жена моя.

МАТЬ. У тебя еще сто жен будет, а мать одна.

ОТЕЦ. Мать ему судьбой определена, а жену он выбирает по желанию. А что сам выбрал, то и любишь крепче…

МАТЬ. А мать за порог, да и вон!

ВИКТОР. Живи спокойно, но нам не мешай. У нас с ней жизнь своя.

МАТЬ. Выстрадала, иссохла, а ты со мной поделиться сердцем не можешь… Врозь пошел: «Своя жизнь», а я для чего на свете живу, обглоданная? Уходят от нас молодые, старик, не нужны мы им… За что, господи? (Плачет.)

ВИКТОР. Ну что ты, мать, право… зачем так… Не надо, не случилось еще ничего.

МАТЬ. Вспомнишь о матери, сынок.

ОТЕЦ. Э, старуха моя ненаглядная. Дети у нас воспитаны в будущем духе, в гору идут… Не виси у них на ногах… Сама на гору подымайся, на свою…

МАТЬ. В комитете на дню два заседания – вот и вся гора.

ОТЕЦ. Что ж, мы теперь хозяева – нам и в комитетах заседать.

КУЛИК (после раздумья). А здорово я речь сказанул – удивляюсь даже…

На веранду выходит Вера.

3.

Вера, резко отстранив Кулика, поднявшегося навстречу, молча прошла к столу, села.

КУЛИК. Эх, Вера, пролетаешь ты мимо меня светлой точкой без остановки.

ВЕРА. Отстань.

НИНА. Чаю налить?

ВЕРА. Пей сама.

НИНА. Оса укусила?

ВЕРА. Да. (Пауза.) Ты зачем с Рядовым два раза без меня встречалась? Обо мне разговаривали… Насплетничала, что книг я читать не люблю… развития не хватает… легковесная… Отбить намерена? Все узнала, не скроешься. Дада, весь твой дневник прочла… самое сокровенное.

НИНА. Дневник прочла? Тогда и объяснять нечего, там все ясно написано.

ВЕРА. Ясней некуда! (Виктору.) Ей с Рядовым говорить интереснее, чем с тобой… Дас, Витенька, очень ты мыслишь неоригинально. О постельных делах много думаешь… И мать вдобавок плохо влияет. Тото Рядовой ко мне холоднее стал. Неинтересно ему со мной, когда рядом умница появилась… Глядишь, и до любви недолго…

НИНА. Полюблю – первая тебе скажу. Без секрета.

МАТЬ. Ах, негодная – признается.

ВЕРА. Рядовой сегодня приедет – все выложу. Пусть выбирает, не нищенка – упрашивать не стану, сама уйду, не больно дорог… да, не больно… (Заплакала.)

МАТЬ. Плачь, доченька, плачь… Не ты одна от нее, подлой, плачешь… (Всхлипнула.) В могилу нас загоняют раньше времени…

ВИКТОР. Ну, полно, полно… Не надо так резко, Нина.

НИНА. Не могу я иначе… ( Встала и ушла в дом).

ОТЕЦ. Э!.. Нет мира в нашей семье. Нет!

В дверях веранды появилась Горчакова.

ГОРЧАКОВА. Нет и не будет.

КУЛИК. А? ( Обернулся на голос, увидел Горчакову, медленно поднялся со стула).

Она пристально смотрит на Кулика. Тот повертелся, хмыкнул, набрал воздуху в грудь и вышел, громко напевая: « Мы – красная кавалерия». {6}

4.

ГОРЧАКОВА. Ты удивлен, дорогой друг. А я пришла. Ты аплодировал резолюции, где меня назвали бюрократкой – пусть. Я стремилась выявить скрытую мысль, а мне приписали пристрастность… Я подчиняюсь, признаю ошибку с протоколом и подчиняюсь… Нас рассудит история…

МАТЬ. Чайку, голубушка?

ГОРЧАКОВА. Да. Я еще не ела с утра. Следующей жертвой Ковалевой будешь ты, Виктор, дорогой!

МАТЬ. Вот оно, вот оно…

ВИКТОР. С какой радости?

ГОРЧАКОВА. По ее логике борьбы с неправдой. Сероштанов усиленно собирает материалы. Чтото там о строительстве нового цеха. О перерасходах… Он неоднократно выспрашивал меня – он и сейчас сидит за вычислениями.

ВИКТОР. Но то – Сероштанов.

ГОРЧАКОВА. Ты же знаешь, как он тесно связан с Ниной. Боюсь, чересчур тесно…

ВИКТОР. Ерунда… С такой физиономией. Вера, она о Сероштанове пишет?

ВЕРА. Пишет. «Лицом он не вышел, а душа у него как цветок».

МАТЬ. Ну, не змея она после этого?

ВИКТОР. Тактак… Ерунда… Я ж ей муж всетаки.

МАТЬ. Сто мужей будет, сынок. Одна мать останется.

ОТЕЦ. Что вы, как волки, насели. Смотри, потеряешь Нинушку, Виктор.

МАТЬ. Невелика потеря.

ОТЕЦ. Нинушка жизнь посвоему создает, без обмана, без скрытностей. Мы к этакой жизни не привыкли, мы за ее простотой двойной обман ищем.

МАТЬ. Так и есть.

ОТЕЦ. Нет этого! Слыхала? Полюбит кого – первая скажет, без утайки.

ВИКТОР. Ну, мне от этого не легче.

ВЕРА. Шиш, она отобьет… Не на такую напала! Видали ножку в шелковом чулочке? А выше еще интересней.

МАТЬ. Опусти подол, срамница.

ОТЕЦ. Он сам уйдет, если ты на обман закрутишь. Я есть мастер своего дела, которому республика доверяет, и это есть первая гордость жизни моей. Большое слово – доверие, мы теперь хозяева, мы не можем на обмане дело вести, и Нинушка это лучше вас понимает… Держись за нее, Виктор, не поддавайся.

МАТЬ. Ах ты, правдолюбец божий, сиротский защитник. Да я… погоди, я тебе скажу истину, думала, до смерти не покаюсь, а теперь скажу, без обмана чтобы. Помнишь, тому годов тридцать, хаживал к нам плечистый такой парень, кудрявый… Колотилов Семен, его потом на войну угнали – помнишь? Так я с ним крутила. Потихоньку от тебя крутила. Вот тебе – доверие. Тридцать лет молчала – спокойно жили – стало тебе теперь веселее, правдолюбец? А?

ОТЕЦ (встал). Эх, Лиза… (Пошел к двери.) Я двадцать пять лет об этом знаю да молчу… ( Ушёл в дом).

МАТЬ. Двадцать пять лет… А? Вот какой у меня старик… Ушел. Эх, с сердца зря сорвалось!

ГОРЧАКОВА (Виктору). Ты медлишь, колеблешься… пусть. Когда убедишься сам – позови. Я вернусь и протяну тебе руку. ( Сходит с матерью в палисадник). Мы должны обнаружить то, чего не смогли найти в протоколе. Скрытые мысли, письма, записки, разговоры по душам – все ищи, собирай, слушай и приноси мне. Мы схватим ее с той стороны, с какой она меньше всего нас ждет… Должно же гденибудь прорваться.

МАТЬ. Знаю, Марья Алексеевна… Знаю, что тебе требуется…

В палисадник входят Сероштанов и Кулик.

5.

КУЛИК (громко). Паша, друг, она ж нам грязные руки совала в глотку. Дышать не давала. Сегодня у нас какое число? Восемнадцатое? Мы до восемнадцатого июля как мертвые жили. А теперь нам смеяться можно…

ГОРЧАКОВА. Не пришлось бы скоро заплакать.

КУЛИК. Разучился… В последний раз плакал, когда мать с печки уронила… Хахаха…

ГОРЧАКОВА. Я еще скажу свое слово, грязный двурушник! ( Хотела пройти в парк, но раздумала и быстро повернула к дому).

Мать за ней. Ушли.

КУЛИК. Хм!..

ВЕРА (Кулику). Идем! Идем встречать Рядового. Пусть правду знает! Ну? (Схватила за руку.) Нет, сиди… Я одна. ( Ушла).

КУЛИК (вслед). Опять, значит, страдать без проблеска жизни впереди. Эх… Изобрести бы чтонибудь такое, сверхъестественное, чтобы всех разом удивить. Чтобы в «Правде» на первой странице портрет… и она получает газеты, открывает – и ах! «Кого я, дура, отвергла!» ( Садится на скамью под верандой, невидимый сверху, мечтает).

На веранду вошла Нина.

6.

НИНА. Ты как знаешь, а я отсюда уеду.

ВИКТОР. Отстроят новые дома – переедем вместе. Не могу я вас мирить ежедневно. ( Подошёл к ней). Неужто у нас все разговоры о постели, как в дневнике записано? Неправда это, Нина, несправедливо.

НИНА. Больше года живем – а ни разу о жизни не поговорили.

ВИКТОР. Ну, что говорить, раз мы оба коммунисты и о жизни думаем одинаково.

НИНА. Одинаково ли?

ВИКТОР. Бытовые трещины не в счет.

НИНА. А история с Цыцей?

ВИКТОР. Ну, признаю – ты была права.

СЕРОШТАНОВ. А вопрос о новом цехе?

ВИКТОР. Что, новый цех? Какие тут могут быть разногласия?

СЕРОШТАНОВ. Разногласия в сумме двух миллионов против сметы.

ВИКТОР. Моя забота. Выкручусь какнибудь.

СЕРОШТАНОВ. Должно быть, выкрутишься, если все заранее рассчитано. С самого первого кирпича.

ВИКТОР. Кто это тебе наболтал?

СЕРОШТАНОВ. Эмпирически постиг. Природным соображением. Вот и выкладки на руках. Доказать?

ВИКТОР. Брось, грязное дело… Ну да, был расчет. Ты парень свой и меня поймешь… Видишь ли, просил я три миллиона – дали один. Смету кто урезал? Чиновники и бюрократы. А цех стране нужен? До зарезу. Невелика штука гвоздь, а без него социализма не выстроишь. И решил я строить назло бюрократам по неурезанной смете. Выстроил одну треть, а теперь прибеднюсь и скажу: просчитался малость, не сообразил, выкладывайте еще два на станки и оборудование… Они выложат, Паша! Покряхтят, а выложат, ну, выговор вынесут для проформы, но цех у нас будет мировой!

СЕРОШТАНОВ. Значит, обманом строишь?

ВИКТОР. Бюрократов надо обманывать, Паша, а то они тебя с кашей съедят. Я тридцать раз совру, пока лишнюю бочку цемента достану – но достану.

СЕРОШТАНОВ. Как же тогда нам по плану жить?

ВИКТОР. Э! Хорошие стишки наш технорук знает. Постой – вот…

Социализм – учет народного кармана,

Учет и план последнего гроша…

Но плановая жизнь тогда лишь хороша,

Когда ты сам снабжаешься вне плана…

НИНА. Это же издевательские стихи.

ВИКТОР. Я их не на собрании читаю.

НИНА. Они от этого не лучше.

ВИКТОР. Что сегодня с тобой?

НИНА. А ты всерьез полагаешь, что врать и обманывать мы и теперь должны?

ВИКТОР. Ты правду ищешь, а я заводом руковожу. Я для себя гроша медного не украл – а для завода целыми поездами краду, не стесняюсь. У меня специальные агенты ищут, где что плохо лежит. У нас, Нина, фронт. А на фронте нужен рывок, риск, обман – да, милая моя, обман!

НИНА. Как же ты, Витя, сегодня на собрании резолюцию предлагал: «Беспощадно разоблачать обманщиков и бюрократов»? Прочел под аплодисменты, гордый такой, и не поперхнулся.

ВИКТОР. Резолюция есть резолюция. Бумага. А на бумаге слова.

НИНА. Но ты за эти слова голосовал.

ВИКТОР. Велика трудность – руку поднять.

НИНА. И здесь, выходит, обман? И думаешь ты не так, как голосуешь.

ВИКТОР. Я не думаю, а цех строю. Последний раз я думал… дай бог памяти, да, когда нэп стали сворачивать, к колхозам переходить. Тут я задумался, а потом прошло. Не мое дело мировые проблемы решать. Мое дело – завод. И философия ваша мне как лошади собачий хвост.

СЕРОШТАНОВ. Да… Я тоже рассуждать умею только о своем лице – тут я полный философ. А так – я низовой член партии. Но одно я знаю: ты, Иванов, на эту тему в ячейке помалкивал. А теперь ты выйдешь на сцену и скажешь… и повторишь все, о чем нам здесь говорил. И мы тебе ответим по существу.

ВИКТОР (показывает кукиш). Выкуси!.. Я пошутил, а ты на удочку поддел.

СЕРОШТАНОВ. Не крути, Виктор, не поможет.

ВИКТОР. Я пошутил, и свидетелей нет. Выкуси!

СЕРОШТАНОВ. Есть свидетели. ( Показывает на Нину).

ВИКТОР. Нина скажет, что пошутил. Да?

НИНА. Нет, Витя, ты говорил серьезно.

ВИКТОР. Как? Ты Пашкин донос подтвердишь?

НИНА. Я, Витя, врать не стану.

ВИКТОР. Ага! В ловушку загоняете! Расположили на откровенность, чтобы легче сладить… Анекдот! Жена!.. Хахаха… Жена. Ну, ставь мужа на позор, ставь… Понимаю все ваши замыслы, понимаю… сам виноват, мокрая тряпка, доверился, как друзьям, мать предупреждала – не слушал. И Горчакова была права…

Входит Накатов.

Ну, дорогая женка, еще раз спасибо. (Сероштанову.) Иванов – орешек потверже Горчаковой… Иванов – пролетарий и за себя постоит. Счастливо вам оставаться… ( Идёт в дом, сталкиваясь в выходящей Горчаковой). Не уходи, посоветоваться надо. ( Уводит её с собой).

7.

КУЛИК. Вот какая пошла детализация… Да! Важнее всего – учесть обстоятельства… ( Встаёт и с невинным видом пробирается в дом с заднего крыльца).

На веранде молчание. Накатов присел на перила. Нина смотрит на приближающийся закат. Сероштанов наливает себе чаю.

СЕРОШТАНОВ. Стакан лопнул… Вот. В Америке банки лопаются{7}, а у нас стаканы. (Молчание.) Была у меня жена да бросила – страшн. С бюрократом ушла… Теперь мечтаю бюрократизм ликвидировать – нечего будет бюрократу делать, зачахнет он, и она с ним. Страшная месть. (Накатову.) Ты знаешь, какую Виктор махинацию заворотил.

НАКАТОВ. Знаю.

СЕРОШТАНОВ. То есть как, знаешь?

НАКАТОВ. Знаю. Виктор хищничает, плутует, как мелкий кулак, и уверен, что он большевик настоящий.

СЕРОШТАНОВ. Но мы ему предложим тему для выступления.

НАКАТОВ. Стоит ли? Не так уж он виноват.

СЕРОШТАНОВ. Что значит, не виноват?

НИНА. Кто ж тогда?

НАКАТОВ. Чертова перечница.

СЕРОШТАНОВ. Расшифруй свои междометия, Василий Ефимович.

НАКАТОВ. Читать надо больше, Сероштанов. И читать не одни лозунги.

СЕРОШТАНОВ. Что – лозунги? Папа римский, небось, сто тысяч книг прочел и все в бога верит. А я ставлю один наш лозунг «Религия – опиум для народа» против всей папиной библиотеки, и посмотрим, кто кого… Впрочем, и смотреть нечего, вопрос «кто кого» решен в пользу социализма категорически… До завтра, Нина… Не очень на меня гневайся – не мог я иначе поступить. ( Идёт в палисадник). Одолею я твою шараду, Василий Ефимович. ( Ушёл).

8.

НИНА (после паузы). Завертела я карусель – у самой голова кружится… Василий Ефимович, откройте душу: скажите, почему Виктор не виноват?

[НАКАТОВ. А солнце садится в облака… Да. Мы становились большевиками в непрестанной борьбе с могучими противниками. Для того чтобы выбрать путь, надо было одолеть целую библиотеку чужих мыслей. Папскую библиотеку… А вы растете на готовых лозунгах. Вам предложено либо верить на слово, либо молчать. Единственным вашим багажом становятся истины, усвоенные в порядке директивы… Предписано считать их правдой. А что, если это не так? Что, если «правда», которой ты веришь, есть ложь в основании своем? И ты споришь тут с Виктором и Горчаковой о копеечной неправде, не видя того, что вся страна лжет и обманывает – ибо сама она обманута.

НИНА. Как, обманута?] (Накатов молчит.) Вот, вы опять молчите. Нельзя так, Василий Ефимович – старый партиец, и все молчит. Вы нам, молодым, объяснить должны. С кем нам бороться…

НАКАТОВ. Есть люди, которые уже борются…

НИНА. Кто они?

НАКАТОВ. Их не так легко увидать…

НИНА. Почему? Разве они чтонибудь тайное делают? Против партии? Это же преступление…

НАКАТОВ. Вот и ты говоришь лозунгами.

НИНА. Я этот лозунг в вашем письме прочла, в газетах, когда вы в партию возвращались, что «бороться против партии – преступление».

НАКАТОВ. Когданибудь ты все поймешь…

В палисадник входят Рядовой и Вера.

9.

ВЕРА (увидев Нину с Накатовым на веранде). Сядем здесь. Чай все равно остыл…

РЯДОВОЙ. Сядем… Василий, Нина, пожалуйте в компанию!

НАКАТОВ (спускаясь по лесенке). А они все поют и поют там… на реке.

ВЕРА. Я тоже, когда устану, песни пою. Когда поешь – думать перестаешь.

НАКАТОВ. Им думать нечего – все у них продумано.

РЯДОВОЙ (здороваясь с Ниной). А вы чего задумались?

НАКАТОВ. Вечереет… Свежо.

ВЕРА. Вот в театре играли вчера – дивно. Про старых помещиков. Все деньги в Париже пропили, а потом вишневый сад продали… Но какие были эксплуататоры – взяли и старикалакея в доме заперли одного… Вот бюрократы. Тот всю жизнь работал на них. Живой, а они его заперли. Забыли… Эта пьеса очень сильно против помещиков агитирует{8}. Мы долго после спектакля спорили… В этом имении теперь колхоз, наверно, либо школа. Там еще немка фокусы показывала, смешная.

РЯДОВОЙ. Смешная немочка… Ты, Вера, книжку, которую я дал, прочла?

ВЕРА. Это вашего сочинения? Семь раз перелистывала и бросила. Ну зачем мне изучать, где какие уклоны лежат? Я и без того знаю, что все уклоны неправильные.

РЯДОВОЙ. Иногда и поразмышлять не вредно.

ВЕРА. Не могу я размышлять про неинтересное. Мысли в голове не держатся – тают, как облака. Вот по спорту я все нормы на значок сдала – обогнала Нинку, она только плавает лучше, зато по теннису я на первом месте. На состязания поеду.

НИНА. Александр Михайлович, говорят, я завлекаю вас. У Веры отбить хочу.

ВЕРА. Нинка!

НИНА. И сплетничаю вам зря. (Вере.) Так?

ВЕРА. Нинка, замолчи!..

НИНА. Сейчас он нам разъяснит, и ты увидишь.

ВЕРА. Ничего я не увижу (вскочила) и разъяснений твоих не желаю. Сама спрошу, если потребуется.

НИНА. Но ты меня обвиняла…

ВЕРА. Ну, и оправдывайся одна. ( Повернулась и быстро пошла к дому).

РЯДОВОЙ. Куда ты?

НИНА. Я ворочу ее… Вера! ( Ушла вслед).

10.

НАКАТОВ. Не выйдет у вас с Верой проку, Саша. Не жена она тебе.

РЯДОВОЙ. Гмгм… Вот… Действительно, все както кувырком у нас. Дал я ей книжку свою… Зачем? Нелепо и смешно… Вот.

НАКАТОВ. Нина тебе нужна. Вот кто. И ты для нее очень подходишь – для всей ее сущности.

РЯДОВОЙ. А? Нуну, собственно, это несколько неожиданный вывод. Пустяки, не стоит и говорить… А я о тебе думал много, Василий. Совсем ты замкнулся, нелюдимым стал, на собраниях актива я тебя с год не видел.

НАКАТОВ. Там лица новые и речи новые, не знают меня, и я никому не интересен. Там сегодняшним днем живут.

РЯДОВОЙ. Вчерашним жить трудно.

НАКАТОВ. Но забывать вчерашнего дня нельзя… А меня бросили сюда мотать проволоку, забыли и не зовут.

РЯДОВОЙ. За старые ошибки не позовут… Сам пойди.

НАКАТОВ. Не в моем обычае.

РЯДОВОЙ. Надо рвать обычаи, Вася, раз ты уже порвал с оппозицией.

НАКАТОВ. Все разорвано. Поздно. Седеем мы.

РЯДОВОЙ. Да, густо белый волос пошел. Неужели поздно? Поверить не могу.

Входит Нина, неся гитару.

11.

НАКАТОВ. Не веришь – так вот тебе вместо Веры. (Показывает на гитару.)

НИНА. Не идет девочка… Попробуем песней выманить… Испугается, что обволакиваю вас, и прибежит.

РЯДОВОЙ. Превосходная идея.

НИНА. Что спетьто? Веселые песни я на демонстрациях пою… А так я больше люблю задумчивые… Эх, жизнь!.. Ну, слушайте – про молодость вам спою…

Растет страна ступеньками,

Растут годатоварищи!

Мы сами по строительству

Ровняем жизни срок –

Но молодость, товарищи,

Уходит вниз по лестнице –

И на прощанье дарит мне

Седеющий висок!

К другим идет веселая,

А мне еще не верится,

Что молодость, как ласточку,

Нельзя зажать в руке,

Что каждый день не считанный,

Не думанный, потерянный,

Что этот день, товарищи,

Как волос на виске.

Прощай, товарищ Молодость!

На этом перекресточке

Расстанемся, любимая,

Подружески с тобой.

Друзья мои, товарищи,

Еще мы очень молоды,

Еще мы будем счастливы –

Но все ж висок седой!

Во время пения Накатов тихо удаляется. Нина кончила. Молчание.

РЯДОВОЙ. А песня, Василий, как раз о седом волосе. (Оглянулся.) Вася?

НИНА. Как растаял. Да. Говорили мы с ним о многом, только после его слов я как пьяная. Мысли путаются, и в голове невесело.

РЯДОВОЙ. Чем это он вас напоил?

НИНА. Он мне жизнь вывертывает наизнанку, как варежку. И вижу я, что подкладка у жизни совсем не та.

РЯДОВОЙ. Какая же подкладка? Жесткая? Нежные ручки дерет?

НИНА. Не знаю… Не та… Не пришла Вера… Всерьез обиделась девушка.

РЯДОВОЙ. Не хотите про подкладку? Нуну… Давайте про Веру… Стемнело, я не вижу вашего лица. Впрочем, это неплохо – могу говорить без стеснения. В ерундовом я положении, Нина. Ужасно ерундовом… И мне нужен совет. Ваш совет… Сюда идут?

НИНА. Должно быть, ветка упала.

РЯДОВОЙ. Нуну… Все это неприятно и нелепо. Ужасно нелепо, но… Веру я не люблю и любить не буду… Вот. Ужасная чепуха. Да, это, собственно, в основном все… Почему молчите? Ругайте меня или лучше отлупите старого волокиту палкой. Ну?.. Да. Встретились мы на Кавказе. Больше всего я люблю ходить пешком по своей стране… Нет другой такой страны на земле. И Вера тоже любит бродить… Стали мы путешествовать вместе, появились общие интересы, а тут еще море, солнце, горы – романтика… Вернулись сюда – до сих пор горами живем, так как больше и говорить нам не о чем. То ей, то мне неинтересно. Вот. И все чертовски сложно и глупо.

НИНА. Эх, Сашенька! ( Обняла и поцеловала его).

На веранде зажигается свет.

РЯДОВОЙ (кашляет). Гм… Вотвот… Ну? Сюда идут…

НИНА. Вы Вере скажите все – не откладывайте… ( Уводит его в парк).

На веранду вышли мать и Горчакова.

12.

ГОРЧАКОВА (берет из рук матери тетрадь). Дада, Елизавета Семеновна, как раз то, что нам необходимо… Наверняка откопаем материал… Передайте Виктору: завтра в час мы продолжим беседу. Я придумала двадцать один вариант нашей тактики.

МАТЬ. Действуй, голубушка, а я старика утешать пойду… Чтото он замыслил неладное. ( Уходит).

ГОРЧАКОВА (быстро подходит к свету, раскрывает тетрадь). «Дневник и мысли Нины Ковалевой»… Наконец! Скорей, скорей… ( Быстро читает, лихорадочно перелистывая страницы). Ага!.. «Нежность! Забыли мы это слово, потеряли по дороге к социализму… Теперь нежность слюнтяйством зовут, мелкобуржуазным пережитком… а во мне нежности много, и гибнет она, как сухостой, гниет…» Дада, именно так, именно… Какие слова!.. Как я их чувствую… Ну, еще – где еще?.. А! «…Коллективизация у нас только в деревце, а в личной жизни мы одинокими живем, друг перед другом прихорашиваемся, а на лицах у всех маски… И для всякого собственная его жизнь – самое Главное…» (Остановилась.) О! Это же правда, правда, именно: маски, у всех маски… Теперь верить нельзя никому, теперь уклоны у всех внутри, иногда мне кажется, что вся партия в уклонах, – я узнаю себя в ее дневнике… Вот оно, вот оно, возмездие. Это написано ее рукой, долой все варианты – вот единственный вариант! Я прочту это громко, перед всеми, и буду говорить! О, это будет блестящая речь! Последний бой сомнениям, которые я считала заглохшими… Они еще живы, они говорят с этих страниц, они переселились в Ковалеву! Я уничтожу ее в зародыше, раздавлю, сомну – я должна это сделать, чтобы победить себя, чтобы не колебаться… (Закрывает дневник.

) Я не буду выписывать цитат, я стану цитировать наизусть, как стихотворение!.. ( Идёт через палисадник). Опять я не засну до утра – ничего, отосплюсь после… После моей победы.

На веранду вошёл Кулик.

КУЛИК (выступая вперед). Марья Алексеевна! Что касается моего выступления на собрании – это вопрос давно изжитых дней…

ГОРЧАКОВА. Димитрий? Уйди! Уйди немедленно!.. ( Отстраняя его, быстро уходит).

КУЛИК (идет за ней). Теперь я всецело курсирую за тобой, Марья Алексеевна. За тобой. ( Уходит вслед).

Тишина. На веранду выходит отец. За ним мать. Отец идёт через палисадник.

13.

МАТЬ. Тридцать пять годов вместе прожили. Прости меня, глупую, коли так…

ОТЕЦ. Оставь меня, Лиза, одного. О старом я не горюю – смешно… Как дети живут, для которых революции делали. Вот я о чем горюю… И должен я один с высоты на все вещи взглянуть.

МАТЬ. Ну, гляди, гляди… Я сбоку посижу. Я молчать буду. Только не уходи ты от меня…

Сидят под берёзой, вздыхают. Далеко – гудок поезда, неясные ночные голоса, еле слышится песня.

МАТЬ (подсаживается ближе). Скажи мне, Петя, где я свой алебастр найду, где?

Занавес.

Акт третий.

Кабинет Рядового в его квартире. Просторно, много книг, большие кожаные кресла, громадный письменный стол. Поздний вечер.

1.

В кабинете отец и Рядовой. Отец, сидя на краешке дивана, прихлёбывает чай, следя за Рядовым, который ходит по комнате, внимательно прислушиваясь ко всему, что говорит отец, но думая о своём.

ОТЕЦ. Энгельс вот пишет: «Без относительного покоя нет развития»{9}. А где у меня хоть самый относительный покой, когда дома полное беспокойство. Где тут самому развиваться? Со старухой мы до сих пор врозь. Я ей Нинушкиного дневника простить не могу… Лизавета моя с ног сбилась с фабрикой своей, алебастр ищет. Ее, слышь, в районный совет избирать хотят – активная… Вчера в оперу пошел – «Царская невеста» ( Опера ( 1899 г.) Н. А. Римского-Корсакова по одноимённой драме Л. А. Мея). Ну, думал, послушаю с горя, как у царя невеста поет. Но засела у меня Нинушка в голове, не дала покою. Так и ушел, как не слышал… Сегодня опять у них собрание, опять Нинушку к ответу тянут. Похудела она с этих ответов… Вот скажиответь, детей я своих воспитывал в духе понимания классовой принадлежности. А они – как к Нинушке подходят, они ее понять не желают. За каждым словом заднего смысла ищут, как будто ее раскулачивать надо… Она, пожалуй, от Виктора уйдет. Они уж и не говорят между собой… И Вера ходит надутая, глаза красные. (Понижая голос.) «Отбила, говорит, Нинка». Это про вас. А как можно человека отбить? Человек сам определяет, с кем ему быть надо. И выбирает сам… Налей еще стаканчик, коли не жалко.

РЯДОВОЙ. Да, сердится на меня Вера. Я ей письмо напишу. А тебя, Петр Никитыч, я вот зачем позвал. Собирайся в дорогу – поедешь автоматы принимать.

ОТЕЦ. Это можно. Далеко ехатьто?

РЯДОВОЙ. Не дальше земли. В Америку.

ОТЕЦ. Оох… Да. Что ж… Нам и в Америку ездить. Только как изъясняться там – пальцами?

РЯДОВОЙ. Найдем способ. Пятерых мастеров отправляем. И одну молодую нашу автоматчицу, чтобы тебе не скучать…

ОТЕЦ. Нинушку? Э, Александр Михайлыч, вот спасибо, вот спасибо!

Рядовой слушает телефон, кладёт трубку.

У Нинушки на автоматы высшие способности есть – она на них как на рояли играет. Первая ученица у меня, а я к автоматам строгий – не подходи. Налей еще стаканчик за Нинушку.

Входит Сероштанов.

2.

СЕРОШТАНОВ. Александр Михайлыч, Нину из партии исключили.

ОТЕЦ. Как это возможно?

РЯДОВОЙ. За что?

СЕРОШТАНОВ. Фу! (Сел, вскочил.) Цыца ее дневник на общем собрании читала, с комментариями. Ну, правда, были там недисциплинированные слова… Но и только. Ей бы сидеть спокойно, а она не выдержала и говорит: «Если рады вы тому, что стою я перед вами раздетая и дрожу, а вы хихикаете, боитесь, чтобы самих не раздели, так я презираю вас. И знаю, что партийцы вы никудышные»… Тут уж все зашумели, а она ушла. И мы ее исключили заочно.

ОТЕЦ. Вот тебе и Америка.

РЯДОВОЙ. Безобразие. Сущее безобразие. Читать дневник на собрании. Выто где были?

СЕРОШТАНОВ. Я был в меньшинстве. Постановили меня переизбрать за примиренчество… Цыцу выдвигают секретарем.

РЯДОВОЙ. А Накатов?

СЕРОШТАНОВ. Молчал. Он всегда молчит.

РЯДОВОЙ. Не узнаю Василия.

СЕРОШТАНОВ. О нем вопрос стоит на другом ребре. Он, конечно, ваш друг до гроба, но и мы ему предложим тему для выступления… О чертовой перечнице.

РЯДОВОЙ. Где Нина?

СЕРОШТАНОВ. Она на моей квартире меня ожидала. Сидит, картинки рассматривает, чертежи, книжки. И ни словечка. Я было завел волынку – утешать. «Не надо, говорит, Паша, я сама утешусь». И ушла.

ОТЕЦ. Позвонить бы домой. Узнать. Неровен час – она девчонка горячая.

РЯДОВОЙ (вздрогнул). Дда. Обязательно. Немедленно. ( Набирает номер). Вот история с географией. Кто это? Вера? Да. А Нина дома? Нет… А ты… не желает продолжать. (Кладет трубку.) Нуну…

Звонок.

РЯДОВОЙ ( берёт трубку). Ждем!

СЕРОШТАНОВ. А у Цыцы с Виктором дружба – не разольешь! (Вскочил.) Я этой партийной рецидивистке своими руками жизнь укорочу.

РЯДОВОЙ. Только не сейчас. Они пришли.

Входят Горчакова, Виктор и Кулик.

3.

ГОРЧАКОВА (Виктору.) Сероштанов уже здесь.

ВИКТОР (Горчаковой). Прибежал новости передать? (Громко.) А жена у меня теперь беспартийная – слышали? Легче будет жить, надеюсь. Ссор меньше и внимания к мужу больше. А то за последнее время посторонние интересы заели. Вам, Паша, надеюсь, докладывал?

РЯДОВОЙ. Это что – имеет отношение к строительству цеха?

ВИКТОР. Прямого отношения не имеет, но…

РЯДОВОЙ. А кривыми займемся на досуге.

ВИКТОР (Горчаковой). Задело его! (Вслух.) Вас цех интересует? Пожалуйста. ( Вынимает и раскладывает материалы).

Горчакова шепчет ему, – он кивает.

ГОРЧАКОВА. Прошу слова для заявления. Здесь присутствуют беспартийные. И мы не можем начать, пока…

ОТЕЦ. Я уйду, уйду. Где кепка моя? Спасибо за компанию. (Тихо, Рядовому.) Я Василь Ефимычу позвоню – вдруг Нина там. ( Идёт к двери, вынул гвоздь, Виктору). Беспартийный отец привел тебя в партию. Гвоздильный мастер. А теперь ты боишься, чтобы этот гвоздик партийного твоего билета не проколол. Я уйду, Витя, я уйду, а гвоздик тут ляжет – и он меня оболгать не даст. ( Кладёт гвоздь, уходит).

4.

ВИКТОР. Юродствует старичок.

РЯДОВОЙ (Кулику). Я вас не вызывал.

ГОРЧАКОВА. Это – будущий председатель фабкома…

РЯДОВОЙ. Когда он будет председателем – позовем… Если будет.

КУЛИК. Гм… ( Выходит).

РЯДОВОЙ. Так, приступим.

ВИКТОР. Прежде чем перейти к строительному плану, я…

РЯДОВОЙ. У вас на много часов доклад?

ВИКТОР. Нет. В полчаса уложусь. Я длинно не говорю.

РЯДОВОЙ. Три минуты.

ГОРЧАКОВА. На что три минуты?

РЯДОВОЙ. На все. Если дело правое – хватит. А если надо выкручиваться – тогда и часу мало.

Виктор и Горчакова шепчутся.

Говорите правду: просчитались на два миллиона или сознательно рассчитали?

СЕРОШТАНОВ. Еще как рассчитали.

ГОРЧАКОВА. В таком случае буду говорить я. Товарищи! Что происходит на нашем заводе? Товарищ Иванов, героически борясь за ускорение темпов реконструкции, выдвинул против бюрократов Наркомфина и Наркомата свой встречный строительный план в три миллиона рублей, одобренный партийной организацией.

ВИКТОР. Правильно!

СЕРОШТАНОВ. Кем одобренный? Когда?

ГОРЧАКОВА. Вчера. На заседании бюро. Тебя не было, но Накатов был. В нашей борьбе за этот встречный план мы натолкнулись на гигантское сопротивление классововраждебных сил.

ВИКТОР. Верно!

СЕРОШТАНОВ. Ты лучше про товарообмен расскажи…

ГОРЧАКОВА. Да! Мы меняли бракованные гвозди на цемент. Но это не товарообмен, а умелый хозрасчет.

ВИКТОР. Молодец, Цыца!

СЕРОШТАНОВ. Поэтому и браку одиннадцать процентов. Сортовые гвозди в брак списывают. Выгодно.

ГОРЧАКОВА. Клевета! Мы боремся за высокое качество!

СЕРОШТАНОВ (схватил гвоздь отца). Этот гвоздь Петр Никитыч в браке нашел.

ГОРЧАКОВА. Как можно верить словам беспартийного?

РЯДОВОЙ. [А почему не надо верить? Все мы были когдато беспартийными.] Не надо беспартийных обижать – они нас чистить будут{10}.

СЕРОШТАНОВ. Смету до копейки истратили, а станков и оборудования нет. А Виктор теорию подо все подводит: не обманешь – не построишь! Я ставил на бюро, чтобы он высказался, а она мне рот кашей замазала, ты, кричит, опасность видишь не там, ты Ковалеву не замечаешь…

ГОРЧАКОВА. Да… Потому что оппортунисты всех мастей во главе с исключенной из партии Ковалевой…

СЕРОШТАНОВ. И еще не исключенным Сероштановым…

ГОРЧАКОВА. Дада… Они пытались извратить исторический смысл строительства, заявляя, что Виктор якобы обманывал нас. Жалкая клевета. Месть за то, что он мужественно отмежевывался от Ковалевой. Нет, мы доведем начатое Виктором дело до победною конца, и пусть нас рассудит история.

СЕРОШТАНОВ. Сначала нас цекака{11} рассудит, а потом уж история.

ГОРЧАКОВА. Ты выйдешь из цекака без партбилета.

СЕРОШТАНОВ. А ты совсем оттуда не выйдешь! ( Вскочил).

РЯДОВОЙ. Нуну, спокойно, товарищи. Сядь, Сероштанов, сядь.

СЕРОШТАНОВ. Дайте мне слово. Я громить буду. Надо потоньше заглянуть в заискивающие их отношения. Они друг с другом теперь облизываются, скатились до последней блокировки. Но все это лицемерное зачатие! Я все их доводы по пальцам зафиксировал.

РЯДОВОЙ. Вот что… Помоему, ясен вопрос.

СЕРОШТАНОВ. Как, ясен? Может, я выражаюсь закостенело – это у меня от большого волнения… Это пройдет сейчас. Сейчас я буду лучше говорить.

ГОРЧАКОВА. Незачем! Ясен вопрос… Абсолютно ясен.

ВИКТОР. Как стеклышко.

СЕРОШТАНОВ. Они вас опутали!

РЯДОВОЙ (Горчаковой). Вы на биллиарде играете?

ГОРЧАКОВА. Нет. Но при чем здесь биллиард?

РЯДОВОЙ. Жальжаль… А то бы вы знали разницу между биллиардным шаром и мной… ( Ходит). Большие слова в оборот взяли. Хорошие слова. Испортили их, изгадили, думали, спасут вас большие слова. Не спасут. Потому что мы слов не боимся. Вот… Цех мы законсервируем. Денег на его достройку в этом году не дадим. Вопрос о руководстве завода решим в ближайшие дни. Ясно? Все.

ВИКТОР. Таак!

ГОРЧАКОВА. Нет, это еще не все! Теперь мне многое понятно. Ваше предложение консервировать цех и дневник Ковалевой, где все разговоры с вами записаны. Все это очень легко увязать в одну линию.

РЯДОВОЙ. Нуну?

ГОРЧАКОВА. В линию законченного оппортунизма. Удивляюсь, почему вы не были в оппозиции вместе с Накатовым. Удивляюсь…

ВИКТОР. Ничего, срубали головы и повыше… Будем драться, товарищ Рядовой. А цех я послезавтра открою своей властью, с музыкой открою. И тогда – попробуйте консервировать!

ГОРЧАКОВА. Молодец, Виктор!

РЯДОВОЙ. Нуну! На сегодня, собственно, довольно.

ВИКТОР. До скорого свидания! Пошли!

Горчакова и Виктор выходят.

5.

СЕРОШТАНОВ. И кто с этой бабой спать решается? Сверхъестественно!

РЯДОВОЙ. Нуну… С завтрашнего дня к тебе начнут преподаватели ходить на дом. Ты им дверь отпирай.

СЕРОШТАНОВ. На какой предмет?

РЯДОВОЙ. Главное – учись лучше. Вот. И Нину мне найди, обязательно найди.

СЕРОШТАНОВ. Будет исполнено, товарищ начальник! ( Уходит).

РЯДОВОЙ (один). Нуну… ( Ходит крупными шагами по комнате, набирает номер телефона). Не спишь? Запиши на завтра: о консервации на проволочногвоздильном заводе… О руководстве завода… Еще как. Включи в список персонально обучаемых директоров Сероштанова… Серо… Серые штаны. Павел… Не знаю. Из группы посылаемых нами в Америку фамилию Ковалевой вычеркни… Или нет, возьми пока в скобки… Все. ( Кладёт трубку, ходит у зеркала). «Еще мы будем счастливы, но уж висок седой…» Седой, седой. Седина в борову, а бес в ребро. Любви все возрасты…. Я вас люблю – любовь еще быть может… Быть может – может быть. Быть или не быть – вот в чем вопрос. Вопрос поставлен на другое ребро. Ах, Василий, Василий. И Нина… Что Нина? Ничего. Ну, так что? Так просто… Тото же! ( Садится к столу пишет). «Милая Вера. Давно я хотел тебе написать…» ( Рвёт). И до сих пор не удосужился… (Пишет вновь.) «Не сердись, Вера, на меня за эти неприятные строки…» ( Рвёт). Пятачок стоит! (Пишет вновь.) «Вера, принимая во внимание все обстоятельства…» ( Рвёт, пишет вновь). «Милая Нина!» Опять Нина? ( Рвёт). Ничего не получается. Надо спать. Спать тебе надо, старик.

Звонок телефона.

РЯДОВОЙ ( слушает). Дада… Обязательно, скорей! ( Кладёт трубку, перекладывает книги на столе).

Входит Нина.

6.

РЯДОВОЙ. Вот. Это очень хорошо, что вы пришли… Я, собственно, надеялся и даже беспокоился. Садитесь. Сейчас будет чай, и все. Домработница моя спит – я принесу сам. Нуну… ( Вышел).

Нина осматривается, вынимает из кармана летнего пальто револьвер. Взвешивает на руке: « Карман оборвёт». Кладёт на полку около книг. Возвращается Рядовой с подносом, на котором чай и печенье.

Совершенно как в ресторане. Куда вам удобнее? Вот кресло большущее, философское кресло. Поесть хотите?

НИНА. Нет – я не голодная… Хорошая у вас квартира. (Глотнула чай и отставила.) Сначала я поледенела, не знала, куда глаза деть, куда руки спрятать, очень они дрожали, а потом, когда Цыца заговорила, все провалилось кудато, только в ушах звенит… Все молчат, на меня не смотрят, дескать, сама тони, нас за собой не тяни. Вот…

Пауза.

[У нас пыль по всей стране от известки и цемента. Строим. А пыль эта застилает глаза от жизни, не видим мы, что люди растут уродами, безъязыкими, равнодушными ко всему. Разве когда трамвай задавит женщину – выругаемся, вот, опять задержка движения. Двойная жизнь. И сами мы себя успокаиваем: такая, мол, жизнь и нужна нам, мы – новые, мы – хорошие, хвалим себя, красивые слова пишем, портреты, ордена даем – и все напоказ, для вывески. И все это знают, все к этому привыкли, как к бумажному рублю, на котором надпись: «Обязателен к приему по золотому курсу». Никто этот рубль в Торгсин не несет{12}. Так и все наши лозунги – на собраниях им аплодируют, а дома свою оценку дают, другую. Оттого и не стало теперь крепких убеждений – вчера был вождь, все перед ним кадили, а завтра сняли его, и никто ему руки не подает… Прежние большевики за каждое слово своего убеждения шли в тюрьмы, сидели на каторге, а теперешние, как их чуть затронули, сейчас письма писать и ото всей жизни отрекутся. А о нас, молодых, и говорить нечего – мы вообще не знаем, что такое стойкость убеждений. Мы даже смеяться стали над стариками – нука, кто сегодня еще отмежуется… А это не смех, этак мы растем, не думая, не чувствуя, мы ходим на демонстрации сколько лет и вам верим много лет, но все это непрочно. И продадим мы вас так же легко, как возносим, потому что воспитаны мы так. Нам сравнивать не с кем, да и не дают нам сравнивать, и не знаем мы, что будет завтра генеральной линией: сегодня линия, завтра уклон{13}. И в газетах всей правды не пишут. А я устала так жить, я хотела сама во всем разобраться и так понять, чтобы, если навалятся на меня мучители революции, я бы в пытках говорила о своем, оставалась тверда… А теперь мы на глиняных ногах, оттого что твердым сейчас быть легко, раз партия в стране одна, и партия эта – железная сила. За ее спиной мы и прячемся, а в одиночку мы слабы и хилы и тычемся, как слепые щенята, не знаем куда… А врем мы, и обманываем, и подличаем, и друг друга ненавидим, как сто лет назад, а может быть, даже хуже, я прежней жизни не знаю.] Я ведь в комсомольской коммуне воспитывалась. Отец мой в шахтах работал, его белые живым в шахту сбросили, а нас у матери шестеро осталось, трудно, меня и взяли в коммуну. Эх, вот где мы жили дружно. И учились, и горевали, и веселились вместе. А пошли по разным дорогам – кто в техники, кто в доктора, кто в писатели – все настоящими людьми сделались. Один даже, профессор, книжку написал про Фихте{14} – это философ такой, он глупости доказывал, что вы, например, не вы, а так – фантазия моя. А убью я себя, и вы исчезнете, и всего мира не будет… Чепуховый он был философ. Я вот сегодня на собрании очень хотела, чтобы все это было воображением, даже руку укусила, – нет, больно… И все это было… Было… И никто, кроме Паши, не поддержал меня.

РЯДОВОЙ. Накатов, Накатов почему молчал?

НИНА. Мы с ним вместе вышли, он к себе повел и все объяснял, что ему говорить нельзя либо надо присоединяться… Я его просила к вам какнибудь прийти, чтобы и вам все объяснить. Насилу уговорила. Да… У него на квартире люди были, спорили, шумели, а я все искала тишину… и голова моя гудела, как колокол… И сейчас еще… Я от Накатова к Сероштанову пошла. Ах, если бы мне твердость такую, как Пашина. Накатов думает, Паша по лозунгам живет, а я знаю, Паша каждый лозунг партии с кровью выносил, лозунг для него – живая мысль, он умеет их поглубокому понимать. И все учится, учится и работает за пятерых. Не как я – росла на готовеньком, все легко давалось, и выросла капризная, все не по мне, со всех требую, а сама ничего не сделала, чтобы люди не врали так. Я только говорю, а нужно каждого вруна за хвост ловить, и за уши, и за ноги, и бить, пока не скажет, кто его врать научил, – так по цепочке и добираться. Вон Елизавета ищет, кто алебастр украл, уж она доберется, она не отстанет, а я только хныкать умею… И решила я, что жизнь моя цены не имеет. Украла у Сероштанова револьвер и пошла к реке. Стою и думаю: а вдруг Фихте правду сказал: застрелюсь я, и весь мир исчезнет, и так мы и не узнаем, чем все наше дело кончилось и как мы победим во всем мире. Смешно даже стало… Чай мой совсем остыл, нет, нет, не хочу, я холодного выпью… не ходите, я одна оставаться не могу. Можно вас попросить – сядьте ко мне поближе. Так… Вы на меня не сердитесь, это я не про вас думала, когда говорила, что нынешние большевики стойкости не имеют. Конечно, есть люди, которые собой торгуют и своими убеждениями. Но можно иногда в ночь, в час один новые требования понять, и тут нужно большое мужество – не держаться за прошлое, как нищенка за старые тряпки, а сразу концы обрубить и начинать все заново, с азбуки, может быть… Потому что линия у нас одна – железная линия, а задачи каждый день новые. И те, кто старых концов не обрубит, трескаются, как гороховые стручки. Какие же из них большевики. Помоему, у настоящего большевика должна быть такая твердость линии, чтобы он противника в кашу измалывал до конца, как жернов, только тогда и победить можно… И быть в то же время чутким, уметь людей слушать – вот как вы сидите, а мне говорить хочется без стеснения: я знаю, вы поймете и во зло не истолкуете. Вы думаете, почему я так говорю про все!.. Моя это земля. Мы другого мира не знаем, не можем мы в другом мире жить. Задохнемся, как без воздуха. И люблю я свою страну – поженски, до боли в сердце. Но только плохое у нас огорчает меня больше, чем радует хорошее, потому что все мы устали от плохого, и хотим жить лучше и легче и, главное, поскорее все, поскорей… Вот почему о хорошем надо больше писать, чем о плохом, чтобы подбодрять нас, чтоб все знали, какие у нас есть люди и какие они делают чудеса. А то вот отцу Виктора за работу премию дали, и все. Десяти строк о нем не напишут – некогда. Бюрократизмом заняты… А главное, не бойтесь вы нам правду говорить в глаза, самую жесткую, и с нас ее требуйте. И тогда мы вырастем стойкими, не хуже вас. А то я разгорячилась, черт знает чего наговорила на собрании про партию, а разве партия виновата… Конечно, если б это не Цыца, если б меня белые палачи пытали: «Скажи, где у вас заводы для Красной армии?» – тут я бы все пытки перенесла, не пикнула.

РЯДОВОЙ. Правду скрыла бы?

НИНА. Чудной вы. Это не правда была бы, а самый большой обман. Расскажи я им все, я бы обманула тех, кто борется за настоящую правду на земле – за освобождение людей. Это есть наша правда, и о ней весь мир знает. И ложью будет все, что мешает этой нашей борьбе.

РЯДОВОЙ. Вот, вот… именно так, именно.

Звонок телефона.

РЯДОВОЙ ( подходит и говорит писклявым бабьим голосом). А? Домработница! Нет ево, нет, и не знаю, ничего не знаю… ( Кладёт трубку). Ложью будет все, что мешает нашей беседе…

НИНА (улыбаясь). Чтото мне легко как! Как будто не случилось ничего.

РЯДОВОЙ. Вы все наболевшее выговорили, и теперь вы совсем легкая, пустая… и усталая.

НИНА. Да – усталая.

РЯДОВОЙ. А у меня чудесное радио есть. Самоновейшей конструкции. Вот мы поймаем Европу и отдохнем… (Настраивает.) Вот… Берлин – там тоже говорят… мимо… Лондон… Слышите, в ресторане вилкитарелки стучат… (Заиграли.) Вот он, другойто мир. Отдыхайте, девочка.

Пауза. Слушают.

НИНА. А помните, как я поцеловала вас? Сама не знаю, как так вышло.

РЯДОВОЙ. Еще бы!

НИНА. Нет, я знаю. Это потому, что я люблю вас, Сашенька. Вот я какая дерзкая, полюбила – первая об этом говорю. Поособому както люблю, потому что верю вам, как самой себе, даже больше, себето я не всегда верю.

РЯДОВОЙ. Нина…

НИНА. Что, Сашенька?.. Только вы не трогайте меня сейчас, давай так посидим. Я ведь к тебе пришла, не прогонишь? Ночевать мне негде, я домой идти не хочу. Я тут, на диванчике.

РЯДОВОЙ. Вот… Ну зачем так говорить. Ты знаешь – вот, вся квартира. Нина…

НИНА. Вы смешной, Сашенька. Хотите сказать и не можете, неловко…

РЯДОВОЙ. Да… У меня всегда… все ужасно нескладно… кувырком…

НИНА. Все сейчас от меня далекодалеко… В зале до нашего собрания хоровой кружок занимался. На доске начертили ноты и слова. «На горе стоит верба, а под той вербой молодой царевич с паньей в гусли играют». И я, чтобы успокоиться, все эти слова читала без конца. Царевич, панья, гусли… верба… а меня вот исключили… Ты, Сашенька… Когда Накатов придет, с ним ласково поговори, у меня сердце болит за него, он ведь до вас был мне самый близкий человек… И я хочу, чтобы ему тоже хорошо было. Он идти боялся, не хотел, а я смеялась: кого боитесь? Разве первого друга можно бояться.

РЯДОВОЙ. Да он шутил с тобой.

НИНА. Нет, видишь ли, Сашенька, помоему, у них группа организовалась какаято.

РЯДОВОЙ. Группа?

НИНА. Ну да. Гусев с военного завода, потом Хрусталев – такой рыжий, худой. Семеновский. Они все вас хорошо знают… Но они мне ничего о себе не рассказывали… С вами Накатов придет разговаривать обо всем. Только смотрите не проболтайтесь, как будто все невзначай вышло и вы ничего от меня не знаете. Хорошо?

РЯДОВОЙ. Хорошо. Но тут, Нина… ( Встал, зашагал). …Ты должна знать…

Звонок телефона.

Да… Накатов здесь. (В трубку.) Пусть пройдет… Ну?

НИНА. Я… Я в другую комнату уйду, чтобы вам не мешать. Ты поласковее с ним, Сашенька. ( Уходит).

7.

НАКАТОВ (входит, здоровается). Прости, Саша, за поздний час. Один?

РЯДОВОЙ. Один. Садись, Василий, будем говорить.

НАКАТОВ. Печенье? Это хорошо. Я люблю печенье. (Ест.) Историю с Ниной, разумеется, знаешь.

РЯДОВОЙ. Знаю. И больше всего удивлен твоим молчанием.

НАКАТОВ. Так нужно… Я молчу, как Наполеон на острове Святой Елены.

РЯДОВОЙ. Думаешь бежать с острова?

НАКАТОВ. Если и бежать, то не на сто дней…{15} Ты – последовательный сторонник генеральной линии, я – раскаявшийся отщепенец… Но славное прошлое связало нас дружбой, и я хочу говорить откровенно. Можно?

РЯДОВОЙ. Нужно.

НАКАТОВ (встал, бросил печенье). Слишком много вот тут… До каких пор молчаливо ждать?

РЯДОВОЙ. Перемен?

НАКАТОВ. Встряски. Такой встряски, которая повернет массы.

РЯДОВОЙ. Гордый ты, очень гордый… А может, лучше самому повернуться?

НАКАТОВ. К подхалимам и хамелеонам? К системе [магометанского] социализма? Что они делают с молодежью, те, которые сейчас наверху? Они воспитывают янычар, готовых броситься на любого, кто усомнится в правильностях линии.

РЯДОВОЙ. Враги всегда обвиняли Владимира Ильича{16} в непримиримости…

НАКАТОВ. «Я мыслю – следовательно, существую…»{17} Ха! Но они же разучились мыслить – эти непримиримые. Стало быть, они не существуют. Так и есть. Они движутся инерцией громадного, как земной шар, исторического движения… Но все это до первой войны. Война разрушит инерцию, кровь прояснит мозги.

РЯДОВОЙ. Добавь – война, в которой нас разгромили бы. Ибо победоносная война еще сильнее сплотит массы вокруг нашей теперешней линии. Стране Советов ты желаешь поражения?

НАКАТОВ. А если не война, то борьба внутри. Активная и тайная борьба…

РЯДОВОЙ. Против кого? Против партии, в которую ты вернулся, признав на бумаге ошибки? Против нее, но вместе с теми, кто давно мечтает эту борьбу начать, – вместе с буржуазными интервентами… Так?.. От каторги и ссылки за революцию – до рукопожатия контрреволюции… Ты выбираешь эту дорогу?

НАКАТОВ. Я был и остался революционером… Мое прошлое…

РЯДОВОЙ. Твое прошлое тебе не принадлежит! Если хочешь быть памятником – умри вовремя… Но если остался жить – иди в ногу с жизнью.

НАКАТОВ. Чьей жизнью?

РЯДОВОЙ. Жизнью миллионов. Вся страна учится владеть землей, мыслить и управлять. Миллионы подняты. Они склонились над книгами, прильнули к микроскопам, рулям, механизмам… Они прошлых авторитетов не признают и вчерашних заслуг не вспомнят, если ты сегодня не с ними…

НАКАТОВ. Но те, кто ими руководит!

РЯДОВОЙ. Те поняли, что движемся мы не инерцией, а волей этих миллионов, те эту волю организовали и направили на борьбу с инерцией, заткнув рот болтунам и паникерам…

НАКАТОВ. О ком ты говоришь?

РЯДОВОЙ. Я говорю о нашем Центральном Комитете… [Я говорю о вожде,] который ведет нас, сорвав маски со многих высокообразованных лидеров, имевших неограниченные возможности и обанкротившихся. Я говорю о [человеке,] сила которого создана гранитным доверием сотен миллионов. [Имя его] на всех языках мира звучит как символ крепости большевистского дела. И [вождь этот] непобедим, потому что непобедима наша революция. Ты знаешь, о ком я говорю…

НАКАТОВ. Значит, наверху все благополучно? Значит, враги только внизу?

РЯДОВОЙ. Нет, враги были и в Центральном Комитете. Вышибли.

НАКАТОВ. Враги?

РЯДОВОЙ. Предатели.

НАКАТОВ. Были.

РЯДОВОЙ. А если остались – добьем!

НАКАТОВ. Так… ( Встал).

Молчание.

Что ж, Наполеон… Иные ему изменили и продали шпагу свою. Иные…{18} Я всю жизнь ошибался в людях – и вот еще один, надеюсь, последний раз. Прощай! (Усмехнулся.) Но счастлив я на этот раз, что не сказал большего.

РЯДОВОЙ. И на этот раз счастье тебе изменило. Я знаю все, что мне нужно знать.

НАКАТОВ. Что именно?

РЯДОВОЙ. Хрусталев. Семеновский. Гусев… И кто еще? Конспиративная группа для борьбы с Центральным Комитетом.

НАКАТОВ. Кто?.. Кто?.. Нина?.. Нина тебе сказала?

РЯДОВОЙ. Она.

НАКАТОВ. Предашь?

РЯДОВОЙ. Нет, не предам…

НАКАТОВ. Саша!..

РЯДОВОЙ. Я не предам партию. Я расскажу ей обо всем.

НАКАТОВ. А! ( Схватил голову руками, сел на крайний стул).

Вбежала Нина.

8.

НИНА. Нет, нет, он не расскажет, нет…

НАКАТОВ. Ты здесь? У него?

НИНА. Я поговорю с ним, я знаю – он меня послушает, это ведь я, все я.

НАКАТОВ. Ты мало его знаешь, Нина.

НИНА. Я знаю его лучше вас! Я его сердце знаю!

РЯДОВОЙ. Ты мало знаешь мое сердце, Нина!

НАКАТОВ. Вот! Слышала? Это – ответ. Ответ на все. Прощай, милая ласточка. Ты не виновата. Это – моя глупая вера в людей. Я думал, что дружба, скрепленная жизнью, стоит большего, и только сейчас понял все до конца. Я слишком слабо ненавидел врагов и чересчур сильно доверял друзьям. (Рядовому.) Если есть еще на свете сила проклятия – я проклинаю тебя [как человек и революционер.] Пиши, пиши обо мне – я этого не прочту. Но выстрел мой ты услышишь. Прощай! ( Уходит).

9.

НИНА. Александр Михайлович, вы же мне обещали… Обещали не говорить. Вы не скажете, вы, конечно, не скажете, Сашенька? Вы слышали – он убьет себя.

РЯДОВОЙ. Нина, выслушай…

НИНА. Нет, нет, я знаю – вы скажете, что сама, мол, о правде говорила, что Виктора не побоялась, – это мелкое, совсем другое, Виктору это на пользу, а Накатов застрелится. Пусть ложь, пусть обман, но одинединственный раз прошу: промолчите!

РЯДОВОЙ. Именно тот самый раз, когда нужно сказать не мелкую житейскую правдишку, а большую правду… (Вынул записную книжку.) «Никогда!»

НИНА. Все помню, все. Не надо, родной мой, я знаю – но это я все наделала. Я его уговорила прийти, за вас ему поручилась, все рассказала вам, он ведь ни одной фамилии не называл, за что же вы меня так…

РЯДОВОЙ. Пойми, Нина…

НИНА. Я понимаю. Я твои слова слыхала, знаю – Накатов неправ; но почеловечески пожалей…

РЯДОВОЙ. Нет во мне жалости.

НИНА. Ну, я на колени стану, вот, стала – одинокий он…

РЯДОВОЙ. С ним – группа.

НИНА. Он ее распустит, ничего не будет делать.

РЯДОВОЙ. Он ответит за то, что уже сделал… Встань, Нина.

НИНА. Он вам жизнь спас…

РЯДОВОЙ. За мое спасение я не подписывал векселей…

НИНА. Где же ваше большое сердце?

РЯДОВОЙ. Ты не знаешь моего сердца, Нина.

НИНА. Глаза у вас далекие, холодные. Как будто ты видишь меня первый раз…

РЯДОВОЙ. Ты действительно еще девочка. Встань, встань, Нина. Мне неудобно. Это, собственно говоря, смешно, при чем здесь коленные чашечки.

НИНА (опустилась с колен на пол). Смешно? А вы хохочите, если смешно. Музыку заведите. Берлинский ресторан. Или, может, вам на гитаре сыграть? А когда Накатов застрелится, выпьем…

РЯДОВОЙ. Нина!..

НИНА. Да, не знала я вашего сердца. Ошиблась. [Оно у вас стариковское, трусливое.] Отвыкло оно за людей болеть. Лишь бы самому тепло было. А здесь квартира хорошая, и автомобиль, и положение. И девушки молодые! А донесете на друга – повышение получите.

РЯДОВОЙ. Нина!

НИНА. Ага! Закричал! В больное место попала. Друзьями торгуешь. Дада! Ты почему меня не остановил, когда я фамилии называть начала? Все выслушал тихонько, как паук, а потом и паутину сплел. Все теперь поняла, все.

РЯДОВОЙ. Ты… ты мне… ты не смеешь так…

НИНА. Смею! Все смею! Ничего мне теперь не страшно! Тебя полюбила, а и ты оказался не тот. В последний раз прошу: промолчите.

РЯДОВОЙ. Я ухожу, Нина.

НИНА. Не уйдешь, пока не ответишь. Стой! Скажи чтонибудь.

РЯДОВОЙ. Прощай!

[НИНА (хватает револьвер). Так на! Прощай! Уходи теперь, уходи совсем… ( Стреляет).

Рядовой коротко стонет и, зажав плечо, опускается в кресло. Нина выронила револьвер, ахнула. Пауза.

( НИНА). Ну, что же это… Что же это со мной сделалось… Саша, Сашенька. ( Подбегает к рядовому). Больно? Очень больно? Ну, о чем я спрашиваю. Сашенька, что сделать? Скажи мне, что сделать, я умру сейчас.

РЯДОВОЙ. Не надо, не надо умирать… В плечо. Ты воды принеси теплой, в тазике, и бинты. Они там… Пройдет, пустяки.

НИНА. Саша, только не умри, я сейчас… Ну, где же дверь тут?!.. ( Убегает).

Рядовой сидит молча, тяжело дыша. Вбегает Сероштанов, за ним Вера.

10.

СЕРОШТАНОВ. Александр Михайлович! ( Трясёт его за плечи). Александр Михайлович!.. Нина… У меня браунинг украла… Ушла… Нет нигде… Вот, мы с Верой к вам… Искать надо.

Рядовой стонет от боли. В дверях появляется Нина с бинтами.

Ты здесь! Жива? Фууу…

РЯДОВОЙ. У нас тут, того… Я револьвер чистил и вот нечаянно в плечо… Пустяки! Снимите пиджак с меня. Жарко.

СЕРОШТАНОВ. В плечо? Выстрелил? Как так? ( Поднимает револьвер с пола, рассматривает).

Вера подбегает к Рядовому, берётся за пиджак.

ВЕРА. Что вы стоите, как мертвые? Помогите же! (Рядовому.) Не бойтесь – нас учили, как перевязывать…

СЕРОШТАНОВ. И зачем вам понадобилось чужой револьвер чистить? А?

Нина, Рядовой, Сероштанов смотрят друг на друга. Нина роняет бинты].

Занавес.

Акт четвертый.

Ночь. Летняя раскатистая гроза. Ветер хлопает растворённым окном. Молнии освещают столовую первого акта. Стук в наружную дверь. Повторный. Окрик. Молчание. Входит мать в плаще, мокром от дождя. Зажигает свет.

1.

МАТЬ. Пусто. Весь дом пустой до полуночи.

Ветер хлопнул окном.

Окна запереть некому. Лезьтащи. Весь пол залило… ( Уходит, приносит тряпку, вытирает). Все врозь пошло. Врозь. ( Села, задумалась). Три войны прожила, сына берегла, для кого берегла? Повою, пока одна. ( Всхлипнула протяжно). На горе себе правду узнала, на горе…

Входит торопливо Вера, сбрасывая на ходу плащ.

ВЕРА. Ух, заливает… Наши не приходили еще?

МАТЬ. Опять собрание. Весь завод там… До утра, гляди, просидят, точно дел других нет. На поезд не опоздай.

ВЕРА (смотрит на ручные часы). Времени много… ( Уходит, возвращается с чемоданом, ракеткой, вещами, укладывается). До одиннадцати часов в больнице торчала. Не пустили меня к Рядовому. Плохо ему, мама, очень плохо… Пулю из легкого вынули десять дней, а он до сих пор кровью захлебывается… Они меня утешали, а я видела: кислородные подушки несут, лед, у докторов лица хмурые – сиделка одна шепнула мне, что сегодняшняя ночь решающая… Не хочу я ехать на состязания… не могу… Вдруг он тут, без меня…

МАТЬ. А и останешься – не спасешь.

ВЕРА. Ты что невеселая, мама? Может, из больницы звонили?

МАТЬ. Не знаю. Не слыхала.

ВЕРА. Об Александре Михайловиче грустишь?

МАТЬ. Он мне чужой – а я о своем горюю.

ВЕРА. Чудная ты, мама. Он и мне не свой – он Нину любит, и пусть… Пусть любит, лишь бы выжил. Он мне записочку переслал: «Не сердись, Вера, на старого дурака»… а разве я сержусь? Я ревности свои выкинула за порог, все равно ничего бы из нашей любви не получилось… Я больше потому куксилась, что девчата дразнили, да и вы тоже – лови, лови, мол, его за хвост, Нинка отбивает… Мне бы с ним скучно было… Вот Нина – другое дело…

МАТЬ. Не показывается Нина к нам. У Сероштанова квартирует. Гордая.

ВЕРА. Хорошая она, мама… Ты бы на ее лицо посмотрела, как она в десять дней переменилась. Никогда я не думала, что можно так страдать за любимого человека.

МАТЬ. Каждый посвоему за любимого страдает. Я в лице не меняюсь – у меня все тело болит, будто кто кирпичами забросал.

ВЕРА. Да о ком ты?

МАТЬ. О сыне… О Викторе…

ВЕРА. Случилось с ним чтонибудь?

МАТЬ. С ним, может, и ничего не случилось, да со мной горе произошло.

Вбегает Нина.

2.

НИНА (Вере). Ты еще здесь… Что с ним? Как кровотечение? Что доктора говорят? Нет опасности?

ВЕРА. Все благополучно… Кровь, конечно, идет немножко… А ты почему не приехала?

НИНА. Не могла. Собрание только что кончилось… Меня в партии восстановили – дали выговор за речь по поводу дневника и восстановили… Я чуть не разревелась там… А потом сюда по дождю летела, боялась – уедешь… Видела ты его? Как он выглядит? Ему лучше? Лучше ведь?

ВЕРА. В палату меня не пустили. Поздно. Не волнуйся, Нина. Доктора говорят – он поправится.

НИНА. Я без них знаю, что поправится, но когда? Что они думают?

ВЕРА. Завтра сама навестишь…

НИНА. До завтра еще ночь да утро…

ВЕРА. Они позвонят сюда, сообщат, как и что…

НИНА. Я сама позвоню… (Набирает номер.) Елизавета Семеновна, здравствуйте. Простите невнимание мое, очень волнуюсь сейчас… Первая больница? Говорит Ковалева. Да, она самая… надоедливая… Скажите, как он себя чувствует? Да? (Слушает.) Я позднее позвоню – вы не гневайтесь… (Положила трубку.) «Без перемен». Это как, Вера, «без перемен»?..

ВЕРА. Неплохо… Не поеду я на состязания.

НИНА. Что ты, Верушка, операция прошла, все благополучно – поезжай…

ВЕРА. Ливень, гроза… в такую погоду ехать.

НИНА. Я бы сейчас к нему пешком пошла… Гроза! А после грозы – тишина и воздух совсем другой… Ты, Вера, всех непременно обыграй. И вернись чемпионкой.

ВЕРА. Тут от него письмо. ( Ищет в пальто).

НИНА. Письмо? Ну, какая ты! Где оно, где?

Вера даёт.

Ему лучше – он писать может… (Надрывает конверт, останавливается.) Нет! Нельзя все так сразу, надо приготовиться… не торопясь, не проглатывать… по буковке… Письмо! (Встретив взгляд матери.) Вы не бойтесь, Елизавета Семеновна, я ночевать не останусь, дождусь Сероштанова и уйду…

МАТЬ. Верушкина комната свободная… живи… Наши-то скоро явятся?

НИНА. Ваши? Кто? Ах, дада… Бессердечная. Обо всех забыла, кроме себя… (Слегка растеряна.) Да, они придут… Петр Никитыч и Виктор тоже… Собрание было длинное, комиссия докладывала выводы…

ВЕРА. Ну – дадут Вите денег для цеха?

НИНА. Нет… строительство остановили на год…

ВЕРА. Опечалился он, небось?

НИНА. Да… он печальный. Очень печальный.

МАТЬ. А что мать через него печальная – ему невдомек.

Входит Горчакова. Вся фигура её и лицо, и походка – полная противоположность тому, что наблюдалось в третьем акте. Она идёт, не видя и не глядя перед собой.

3.

ГОРЧАКОВА. Я не могу оставаться одна в такую ночь… Не расспрашивайте меня ни о чем. Дайте мне отдохнуть и прийти в себя. ( Садится в угол). Не обращайте на меня внимания.

МАТЬ. Отдыхай, Марья Алексеевна, молчи…

НИНА (Вере, тихо). Ее, вероятно, из партии исключат… И так просто… Думала, что с горой борюсь, с гидрой, а гидра оказалась лягушкой…

ВЕРА. Исключат? А Витю? Что с Витей? Тоже… из партии?

НИНА. Пойдем, расскажу.

Вера и Нина уходят.

МАТЬ (Горчаковой). Чем это тебя пришибло?

Та не отвечает. Мать сидит молча, изредка грузно вздыхая.

И меня вот пришибло… Все протоколы читала – не допущу. Мы теперь хозяева. На своем поставлю, он мой нрав знает, вот, прости господи, незадача…

Входят Виктор и отец.

Виктор старается сохранить наружную бодрость, двигается излишне развязано, машет руками, но молчит и отдувается, как после тяжёлой работы. Отец серьёзнее обычного.

4.

Мать увидела Виктора, сорвалась со стула, подошла, тяжело раскачиваясь, как готовая броситься в воду.

МАТЬ. Отдай мне мой вагон алебастру, Витя. Ты его своровал, ты его и верни… До всего я дошла, до самой последней точки распутала – это ты и есть, кого я всеми злыми словами именовала… Сын мой единственный… завтра мне докладывать надо – фамилию главного бюрократа называть – отдай мне мой вагон, Витя… Слезами изойду, сердце иссушу со стыда, а назову, коли не отдашь, при всем пленуме назову… У самой у меня руки слабые, материнские, а другие руки куда как крепко бьют… Отдай, сынок, не вводи меня в искушение!

ВИКТОР. Поздно, мать, поздно!.. У нового директора проси. У Сероштанова. А сын твой с директоров снят и идет под суд. На скамейку сяду, старуха… ээх… ( Крякнул, опустился на стул).

МАТЬ. Оох!

Пауза.

Витя, Витенька… Доработался…

ОТЕЦ. Не ругай его, Лиза, он весь изруганный. Сознает…

МАТЬ. Господи! Браниться с тобой хотела – не могу. А утешить – слова не подберу. Как мне тебя утешать, если знаю, что сам ты кругом виноват?

ВИКТОР. И ты, мать? Спасибо.

МАТЬ. Горько мне и обидно, и жалко, и дорог ты мне, а слезы в груди застряли и не идут. И зачем я с алебастром спуталась?

ОТЕЦ. Э, Лиза… может, твойто алебастр к нему случайно попал. Но случайность есть частный случай необходимости{19}. Так выходит по марксизму. Потому и случилось все… Азарт тебя губит, Витя. Мальчишкой ты мой картуз в три листика проиграл, и строительство для тебя как скачки: кто кому по носу набьет, кто вперед доскачет – герой… А сверху, с высоты страны, ты глядеть разучился.

ВИКТОР. Я себе ни копейки не взял – все стране… Но чегото я недопонял… А чего, и сам не пойму… Мне бы в Арктику – через льды ледокол вести, с медведями воевать, на ура крошить… не умею я рассчитывать на каждый день…

МАТЬ. А кем ты теперь будешь, Витя?

ВИКТОР. Трактористом… Либо колхозным конюхом. А Горчакова – коров доить. Так, Марья Алексеевна?

Горчакова молчит.

ОТЕЦ. Не трожь ее – она в мыслях на десятом этаже была, нелегко с этакой высоты вниз грохнуться… Но колхозного коня я бы тебе не доверил – ты его скачками заморишь.

ВИКТОР. Да ну!.. Нина сюда не заходила?

МАТЬ. С Веркой сидят – письмо читают от Рядового. Ох, не выживет он.

ОТЕЦ. Пустое, пустое, старуха… Не может такой человек помереть зря.

МАТЬ. Нина от тревоги с лица спала.

ВИКТОР. Эх, двенадцать дней мы врозь – и с каждым днем она мне дороже. Вот кого надо было слушаться… (Матери.) Ты меня увела от Нины, ты ее из дому выжила – сроду не прощу!

МАТЬ. Меня прощать не за что, сам ты этого захотел.

ВИКТОР. Я? Из ума выжила!

МАТЬ. Кто мне на нее жаловался?

ВИКТОР. А кто ко мне приставал: «Выгони, выгони!»?

МАТЬ. А кто с Горчаковой сговаривался – так сделать, чтоб ее словам про тебя не поверили?

ВИКТОР. А кто ее дневник отдал? Ведьма!

МАТЬ. Ну, коли мне глаза, коли! ( Быстро вышла).

ОТЕЦ. Э, в Америку бы поскорей!

Мать возвращается с Ниной и Верой.

5.

МАТЬ (Нине). По злобе я твой дневник отдала. За сына страдала. Не стоил он страдания моего.

НИНА. Я думала – из больницы звонили… До дневников ли теперь, товарищи… Так не звонили? Ну – я сама… ( Подходит к телефону, набирает номер).

МАТЬ (Виктору). Вот, гляди! Она и то забыла, один ты о старом кричишь!

Входят Сероштанов и Кулик.

6.

КУЛИК (не замечая Горчаковой). Она же нам грязные руки совала в глотку! Она ж меня к сожительству принуждала! За что ж меня из активистов в шоферы?

СЕРОШТАНОВ. Отвык ты машину водить – дергаешь… скорости хрустят… придется тебя на грузовую пересадить.

КУЛИК. Паша, друг! Павел Иваныч! Да я! Как можно! С моего форда ни один волос не упадет!

ВЕРА. Теперь, значит, Паша машиной распоряжается? Мне на вокзал, Паша, можно?

СЕРОШТАНОВ. Приятно директором быть, черт возьми. Красивые девушки улыбаются, форд под окном гудит… вези ее к поезду, Кулик, и руль обеими руками держи!

КУЛИК. Не плати мне сверхурочных за этот проезд! Везу я Веру по собственному желанию!

ВЕРА (дает ему чемодан). Оценила!.. Ну, прощайте все! (Виктору.) Ты, Витя, не горюй… Вон одного нашего инженера на десять лет сослали, а три года прошло – встретила его в трамвае: выпустили за хорошее поведение. Потому что у нас свое государство – сами сажаем, сами выпускаем… Ты еще молодой, если тебя на десять лет посадят, а выпустят через три – будет тебе тридцать два – еще таких дел наворочаешь – держись! А если из партии исключат – ты работай хорошо, и опять примут. (Целует его.) Не горюй, братишка!

ВИКТОР. Утешила!

ВЕРА (Нине). Ну как?

НИНА. Опять «без перемен».

ВЕРА. Главное – успокойся ты… Нельзя так сильно любить. Страдаешь, как будто сама во всем виновата… (Целует.) И губы как лед…

НИНА. Идем, я провожу…

ВЕРА. Родители, надеюсь, тоже дочку проводят? А ты покрасивел, Паша, на новом месте! Вернусь – замуж выйду.

СЕРОШТАНОВ. В очередь запишись. Я теперь такую красотку выберу!.. (Смотрит в зеркало.) Ух!

КУЛИК. Не пренебрегай шофером, Вера! У шофера машина всегда, а директора снимут – он пешочком пойдет!

Кулик, Вера, мать, отец, Нина выходят. Остаются Горчакова, безучастная ко всему, Виктор и Сероштанов.

7.

ВИКТОР. Веселая сестричка. Десять лет со скидкой!

СЕРОШТАНОВ. А лицо мое как будто действительно выглядит благороднее. Этакая деловитость между бровей, и даже уши торчат не слишком. Но в жены я себе девушку возьму, которая другого не знала, чтобы она меня ни с кем сравнивать не могла… Да… А цех твой я решил оборудовать и пустить.

ВИКТОР. Консервированный цех?

СЕРОШТАНОВ. Что ж в нем, тир открывать, что ли? Я так рассуждаю: цех мне в наследство достался, тебя за него сняли, под суд отдают, но я в этом деле, как барашек, чист… И за два миллиона начну биться с начала. Без обману, конечно, без шурымуры, напрямик, но до крови буду биться. И добьюсь!..

ВИКТОР. Эх! ( Подошёл к нему, вынул записную книжку). Возьми! Нет у меня злобы к тебе, Павел, возьми! Тут все адреса и телефоны полезных людей! Что ни потребуется для цеха – все устроишь. Тут, брат, все тайные выдаватели записаны. Бери… И не ходи через парадную дверь!

СЕРОШТАНОВ (берет книжку). Загляну на досуге, в порядке приема дел. А у меня интересный вопрос возникает. С кем я работать начну – куда твой заместитель пропал? Неделю Накатова на заводе нет.

ВИКТОР. Прислал записку: «Уезжаю по делам… с дороги напишу», и с тех пор ни слова. Звонил на дом – телефон молчит.

СЕРОШТАНОВ. Безуважительный прогул. Нынче за это не хвалят.

ВИКТОР. Может быть, Нина знает?

СЕРОШТАНОВ. Не спрашивал. А сама она не говорит.

ВИКТОР. Эх, протекла она через меня, как ручей сквозь пальцы, не удержал… Да ну… И Нина уверена, что с Рядовым несчастный случай?

СЕРОШТАНОВ. Конечно, случай… Что еще?

ВИКТОР. Нет, Павел, тут история глубже.

СЕРОШТАНОВ. Басни!.. (Показывает на Горчакову.) И что она торчит, как пень?

ВИКТОР. Она нас не слышит. Здесь, Павел, вот какое дело, помоему…

Входят Нина, мать и отец.

8.

ОТЕЦ. Уехали. Скоро и мы с Нинушкой покатим. В Америку.

МАТЬ. Совсем я одна останусь. Куда тебе две недели морем трястись – помрешь от качки по дороге либо волнами захлестнет… Не езди, Петя, далеко так… Господи.

ОТЕЦ. Мы теперь хозяева, нам на одном месте сидеть невозможно. Все надо видеть и знать, и все самим делать надо.

МАТЬ. Ты ж там заблудишься, с голоду помрешь – кто за тобой присмотрит?

НИНА. Не бойтесь, Елизавета Семеновна, я с него глаз не спущу…

МАТЬ. Ты – надежа моя. Не оставляй старика одного. Давно хотела тебя просить, да не показываешься ты к нам. Обижена. На меня обижена. Много я людям крови испортила характером своим подлым, каялась сколько раз – не помогает.

ОТЕЦ. А ты того… помирись… помирись, старуха. Нинушка? А? Ну, не сжились вы, разъехались… делить вам теперь нечего, можно без злости, как полагается… и все вообще…

МАТЬ. Да я что ж… Я как Нина…

Нина протягивает ей руку. Мать отвечает на пожатие.

ВИКТОР. А мне ты протянешь руку?

Нина протягивает.

Так…

ОТЕЦ. Вот теперь ощущаю я всю полноту всевозможных переживаний… ( Поспешно достаёт из буфета графинчик, наливает рюмку).

МАТЬ. Петя…

ОТЕЦ. Молчи, мать… я уже философски охватил весь вред алкоголизма, но еще практически не изжил предпоследней рюмочки… Нинушка! ( Пьёт, наливает ещё). Старуха! ( Пьёт, наливает). Виктор! ( Пьёт). Эх, приезжай к нам, Нинушка… В Верину комнату. Мы теперь хозяева, нам надо в мире жить.

ВИКТОР. Знай, Нина, где бы ты ни была, только кликни. Дай знак… и я…

НИНА. Не надо, Виктор…

ВИКТОР. Другого любишь?

НИНА. Да. Не молодой он и не красивый, но так я его люблю, так люблю, что сердце порой не справляется – перебои дает.

ВИКТОР. За что?

НИНА. За силу его, за стальную твердость, за мужество и ласку, за ясный ум… За то, что он меня на краю оврага удержал и в жизнь как большевичку вернул… из мусора вынул он мое зерно, заботливо, а казалось, на что ему мелкое зернышко, когда в нашей республике отборные семена урожай дают. И я расту… и хочу вырасти ему под стать… А это и называется: любовь… Лишь бы поправился он поскорей, уедет к морю – там его вылечат, и будет он здоровей нас всех… Должен быть.

ОТЕЦ. Люби, люби, Нинушка! Будь счастлива… И как он мог в себя угодить – удивительно.

СЕРОШТАНОВ. Хм… Мог! Как командир запаса удостоверяю – мог!

ВИКТОР. Нет. Не он в себя угодил, а в него угодили.

Нина едва не вскрикнула.

МАТЬ. Кто?

ВИКТОР. Ты, Нина, когда пришла к Рядовому в тот вечер?

НИНА (очень тихо). Не знаю.

ВИКТОР. До выстрела или после?

НИНА. Не знаю.

ВИКТОР. А Накатов был до тебя?

НИНА. Да.

ВИКТОР. Накатов его и ранил.

СЕРОШТАНОВ, НИНА. Накатов?

ВИКТОР. Поэтому Накатов и уехал. От расспросов скрылся. Что между ними было, не скажу, но одно ясно: Рядовой на себя вину Накатова взял, чтобы друга выгородить.

СЕРОШТАНОВ. А если б даже и взял – какое нам дело?

ОТЕЦ. Верно, Паша! Они сами себя рассудили, а мы сами себя рассудим… И ты, Лиза, меня не осуждай за рюмочку. Это во мне, это, так сказать, вещь в себе{20}.

МАТЬ. Спать тебе пора… утро на носу, а в семь вставать на работу… (На Горчакову.) Эк ее пришибло – не шелохнется. Марья Алексеевна… (Трогает ее за плечо.) Спать пора…

ГОРЧАКОВА (смотрит на нее). Не знаю.

МАТЬ. А я говорю – пора. (Нине.) Сегодня хоть переночуй, я тебе постелю… А ты, Паша, здесь ложись, на диване… Пойдем, Петя, молодых не пересидишь…

ОТЕЦ. Третью часть жизни спим… А надо бы пилюли такие давать – глотнул, и снова огурчиком… И пилюли выдавать преимущественно ударникам. (Наливает.) Не казни меня, Лиза, – последняя…

МАТЬ. А там – окончательно последняя, а там бесповоротно последняя, а там еще однаединственная…

ОТЕЦ. «Истинная бесконечность не зависит от размеров и величины…»{21}.

Мать и отец уходят.

9.

ГОРЧАКОВА (встает, медленно подходит к Нине). Всю жизнь бороться с уклонами, чтоб самой оказаться уклонисткой. Существует ли после этого справедливость? Ты была права, когда сомневалась во всем…

НИНА. Я не сомневалась, я только…



Pages:   || 2 |
Похожие работы:

«Модель моніторингу якості методичних послуг шкільних методичних об`єднань підготувала заступник директора з навчально-виховної роботи загальноосвітньої школи І-ІІІ ступенів №53 м.МаріуполяЄнова Олена Анатоліївна Анотація Науково-методична робота спрямована на забезпечення оптимальних...»

«ДОСВІД РОБОТИ ПРАКТИЧНОГО ПСИХОЛОГА ЗОШ І-ІІІ ст. №12ВАРЕНИК СВІТЛАНИ ВАСИЛІВНИ Корекція девіантної поведінки через соціально-психологічний театр "МАСКА" Важливе значення у вихованні особистості належить інноваційним фор...»

«Търговско-икономически отношения между България и Канада След 2005 г. се наблюдава значително активизиране на двустранната търговия между България и Канада. Върхова за първото десетилетие на нашия век е 2008 г., когато е отчетен стокообмен от 124 млн. щ.д. (български и...»

«ПАМЯТКА ПО ДИПЛОМНОМУ ПРОЕКТИРОВАНИЮДЛЯ СТУДЕНТОВ-ДИПЛОМНИКОВ КАФЕДРЫ ИТТ 1 Выбирать тематику дипломного проекта таким образом, чтобы в тексте пояснительной записки присутствовали глава или параграф, посвященные интеллектуальным информационным технологиям. 2 В теме дипломного проекта не должно...»

«Драмата на Българската Психодрама Социодраматична работилница Д-р Гълъбина Тарашоева и екип от Психодрама център Орфеус Има ли някаква драма в Българската Психодрама? Има ли Лице Българската психодрама? Къде е сцената на Българската психодрама? Какви са цен...»

«"Представление о потребностях развития приёмного ребёнка и о необходимых компетенциях приёмных родителей. Понятие о мотивации приёмных родителей" Определение понятий "мотивация", "потребности" Мотивация (от lat. movere) – побуждение к дейст...»

«ПроектРОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯФЕДЕРАЛЬНЫЙ ЗАКОН О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации с целью создания Национальной системы комплексной реабилитации и ресоциализации лиц, допускающих незаконное потребление наркотических...»

«10 июля 2009 года N 109-оз ЗАКОНХАНТЫ-МАНСИЙСКОГО АВТОНОМНОГО ОКРУГА ЮГРЫО МЕРАХ ПО РЕАЛИЗАЦИИ ОТДЕЛЬНЫХ ПОЛОЖЕНИЙФЕДЕРАЛЬНОГО ЗАКОНА ОБ ОСНОВНЫХ ГАРАНТИЯХПРАВ РЕБЕНКА В РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ В ХАНТЫ-МАНСИЙСКОМ АВТОНОМНОМ ОКРУГЕ ЮГРЕ Принят...»

«тема 6. дошкольный возраст В конце раннего возраста ребенок психологически отделяется от близких взрослых, с которыми раньше был неразрывно связан. Из мира, ограниченного предметами, ребенок переходит в мир взрослых людей. Ребенок стремиться вести себя как "взрослый", участвовать в жизни взрослых. -336042072644000 Взрослы...»

«Виды конфликтов в лагере1. Вожатый – вожатый Причины: разделение сфер влияния, любви детей, психологический дискомфорт, невыполнение должностных обязанностей. Конфликты между вожатыми в лагере касаются и межличностных отношений, и решений по деловым вопросам при организации мероприятия...»

«ДОГОВОР № _ между органом исполнительной власти субъекта Российской Федерации, организацией народного хозяйства Российской Федерации, рекомендующей специалиста для обучения в рамках реализации Государственного плана подготовки управленческих кадров для организаций нар...»

«Тема. Р.Дал "Чарлі і шоколадна фабрика". Цікаві пригоди хлопчика Чарлі та його друзів на шоколадній фабриці містера Вонкі (5 клас)Мета уроку:  розкрити художній світ казки ; вдосконалювати вміння учнів сприймати великий за обсягом твір цілісно,  давати характери...»

«И. В. Таяновская, Е. А. Бурак (Минск)РЕЧЕВАЯ ОЦЕНКА ХАРАКТЕРОЛОГИЧЕСКИХ КАЧЕСТВ ЛИЧНОСТИ: МЕТОДИЧЕСКИ ОРИЕНТИРОВАННЫЙ АНАЛИЗ (на материале русскоязычных афористических изречений) В новом поколении нормативной документации и учебной литературы в области преподавания русского языка в Республике Беларус...»

«Разработали: Короткова Г.Х., Ванчугова О.В., Яковлева Т.В., Кралина Л.Ф., Лапердина Е.А.Технологическая карта урока Предмет: геометрия Тема: "Правильные многоугольники" Класс: 9 класс УМК: Л.С.Атанасян, В.Ф.Бутузов и др. Тип урока: урок откр...»

«ЈАВНА УСТАНОВА ОСНОВНА ШКОЛА „ДЕСАНКА МАКСИМОВИЋ“ ТРН – ЛАКТАШИПИСАНА ПРИПРЕМА ЗА НАСТАВНИ ЧАС СРПСКОГ ЈЕЗИКАНаставна јединица: ЛЕКТИРА „Радознали дјечак“, Станко Ракита (ОН/УТ)ДАТУМ: РЕАЛИЗАТОР:20. и 23. новембар 2015. год. Драгана Давидовић Разред: II Наставни предмет: Српски језик Наставна тема: Књижевност лектира Наставна...»

«Изучение информативных признаков психофизиологических реакций Физиологические реакции, регистрируемые в ходе тестирования на полиграфе, не обладают специфичностью, т. е. по их форме (совокупности признаков) нельзя точно установить природу вызвавшего их явления или процесса (полож...»

«Игровое физкультурное занятие Принимая во внимание, что ведущим видом деятельности дошкольни ков является игра, целесообразно для детей с ЗПР использовать физкультурные занятия, построенные на подвиж...»

«Практические работы Задание 1. Кластерный анализ понятия Проектная задача Извлечения из ПООП ОУ. Начальная школа 1.2.1. Формирование универсальных учебных действийЛичностные универсальные учебные действияУ выпускника будут сформированы: • внутрен...»

«Советы психолога по адаптации первокурсников Ваш ребенок – первокурсник! Ваш ребёнок поступил в техникум и теперь в Вашей семье появился студент! Можно вздохнуть с облегчением – страхи и волнения позади, а впереди у в...»

«Белорусский государственный университет (название учреждения высшего образования)УТВЕРЖДАЮ Ректор (начальник) Белорусского государственного университета (название учреждения высшего образования) С.В.Абламейко (подпись) (И.О.Фамилия) (дата утверждения) Регист...»

«29 МАРТА 2017 Вернуться в оглавлениеПубликации РИА НОВОСТИ; 2017.03.28; РОССИЯ НЕ ПЛАНИРУЕТ ЗАПРЕЩАТЬ ПРОВОЗ ЭЛЕКТРОНИКИ В САМОЛЕТАХРоссия пока не планирует вводить запрет на провоз электроники в салоне с...»

«Муниципальное бюджетное учреждение дополнительного образования "Детская музыкальная школа п. Редкино"                УТВЕРЖДЕНО приказом № 1/1 от 29.01.2016 г. Директор МБУ ДО "ДМШ п. Ред...»

«Зарегистрировано в Минюсте России 9 октября 2014 г. N 34278МИНИСТЕРСТВО ТРАНСПОРТА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИПРИКАЗ от 21 августа 2014 г. N 231ОБ УТВЕРЖДЕНИИ ТРЕБОВАНИЙК ЗНАНИЯМ, УМЕНИЯМ, НАВЫКАМ СИЛ ОБЕСПЕЧЕНИЯ ТРАНСПОРТНОЙБЕЗОПАСНОСТИ, ЛИЧ...»

«Программа ФИЭБ Направление подготовки 230100 "Информатика и вычислительная техника" (квалификация (степень) "бакалавр") Часть 1 Базы данных Проектирование баз данных Архитектура баз данных. Модели данных. Иерархические, сетевые, реляционные модели данных. Модель "сущность-связь". Уровни проектирования:...»

«Зарплата, 2010, N 12ПРИНИМАЕМ НА РАБОТУ ИНОСТРАНЦА Многие российские компании уже используют либо намерены в скором времени использовать труд мигрантов. Существуют ли какие-то особенности приема на работу иностранных сотрудников, о чем работодателю след...»

«Государственное бюджетное профессиональное образовательное учреждение "Саратовское областное училище (техникум) олимпийского резерва" Методическая разработка "Личность спортсмена-пловца и результати...»

«Затверджено директор Узгоджено МЗШ І-ІІІ ступенів № 86 заступник директора Сезонова Л.В. з виховної роботи Киричевська О.Г. План виховної роботи класного керівника 7 – А класу Фєсєнко Вікторії Вікторівни на 2011-2012 навчальний рік Проблема школи:...»

«УДК 159.99 Гарькавець С. О.ПАБЛІК РИЛЕЙШНЗ ТА ІМІДЖ ВНЗ: СОЦІАЛЬНО-ПСИХОЛОГІЧНИЙ АНАЛІЗ ПРОБЛЕМИ У статті розглядаються особливості організації паблік рилейшнз вищого навчального закладу та формування й продукування такого його основного констр...»

«МІНІСТЕРСТВО ОХОРОНИ ЗДОРОВ’Я УКРАЇНИ Харківський національний медичний університет"ОСНОВНІ ЗАСОБИ УДОСКОНАЛЕННЯ РОЗВИТКУ ФІЗИЧНИХ ЯКОСТЕЙ, ФІЗИЧНОЇ ПРАЦЕЗДАТНОСТІ, ІНДІВІДУАЛЬНИХ ПРОГРАМ РОЗВИТКУ ФІЗИЧНИХ ЯКОСТЕЙ" Методичні вказівки для студентів 3 курсу...»

«Національний авіаційний університет Навчально-науковий Гуманітарний інститут Кафедра авіаційної психології Затверджую Зав. кафедри Помиткіна Л.В. (підпис) (ПІБ) ""2016_р. ЕКЗАМЕНАЦІЙНИЙ БІЛЕТ № Дисциплі...»








 
2017 www.li.i-docx.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.